Беатрикс поднесла свой стакан к губам. Темное пятно вина как будто само выросло в воздухе, вместе с ложем из стекла. Она сделала небольшой глоток, я в этом к ней присоединился.
— Это было почти все, что содержалось в письме, написанном Горацио Мерфи за Аластера Спрингфилда, — вновь заговорила Беатрикс Медоу-Джонс. — Я послушалась и не пыталась разузнать, где именно мог находиться Аластер. Однако мне захотелось навести справки об этом Горацио Мерфи, старом и очень худом отшельнике, писавшем письма за других. Узнала не так уж много, по правде говоря, ничего существенного. Некий Мерфи регулярно показывался в Болдере — городе, откуда пришло письмо, другой или, возможно, тот же самый зачастую зимовал по четыре месяца в приюте для стариков в пригороде Солт-Лейк-сити. Про обоих никто ничего не знал, было понятно лишь, что живут без семьи. Тип из Солт-Лейк-сити, тот же, вероятно, самый, что второй, отправивший письмо, сбежал из приюта, когда администрация решила оставить его там навсегда. Следующей зимой он не вернулся. Вот и все. Совсем не много.
«Я уж и не знал, что подумать, — пожалуюсь я Марьяне спустя пару дней. — Слушал Беатрикс Медоу-Джонс и даже не знал, что подумать. Хотел хоть что-то сказать, но потерял голос: почувствовал, что нужно потянуть паузу, как бы действительно полезть за словами в дальний карман. Все рассказанные мне истории как будто переливались друг в друга, точно как говорила Шошана Стивенс по поводу Шеридана Шенна: все воспоминания о его прошлых жизнях без конца переливались из одного закоулка его сознания в другой, пока он не утратил способность отличать правду от вымысла, приснившееся от пережитого, случившееся в этой жизни от случившегося в одной из прошлых… Да и сам я уже не мог с уверенностью сказать, кто именно — Шеридан Шенн, Эдвард Чен, Евгений Смоленко или Аластер Спрингфилд — нашел укрытие от грозы, кого сметрь сестры подтолкнула бежать от привычной жизни, кого неотступно преследовала стая неуправляемых образов, заставив искать убежища под землей, кто по неизвестным причинам решил встретить свою смерть, как одинокое животное — свернувшись клубком в дальнем конце норы, кто, отчаявшись перенести непереносимое, забил себе рот землей, чтобы положить конец своим мукам. Если честно, я тут, конечно, преувеличиваю: если спокойно обдумать истории, которые мне рассказали Евгений Смоленко, Шошана Стивенс и Беатрикс Медоу-Джонс, если рассмотреть их одну за другой, я бы сумел связать с каждой из них тот или иной поступок, ту или иную судьбу, но когда Беатрикс Медоу-Джонс рассказывала мне об Аластере Спрингфилде, судьба которого была так странно похожа на злоключения Эдварда Чена и Шеридана Шенна, все во мне приходило в смятение, и, в конце концов, вырастал вопрос: кто же из них трех когда-то был, если верить Шошане Стивенс, моим отцом?»
— Аластер Спрингфилд, каким я его знала, — продолжила Беатрикс Медоу-Джонс, — человеком довольно скрытным и суровым. Был заметным парнем, сказала бы — выше среднего, бледным и сухощавым, волосы у него уже в детстве начали седеть, глаза были светлые. Мы с ним сердечно дружили, в пятнадцать лет даже слегка флиртовали. Он увлекался французской литературой, — добавила она с улыбкой, — записывал свои размышления о ней. Помнится, особенно долго он читал одного автора, имя я позабыла — что-то похожее на Мешок, такое может быть?
— Наверняка, Анри Мишо, — ответил я.