— Степь велика, а я болен. Нишкни, искусительница!
Дюрька отползала и сворачивалась клубком где-нибудь в темном углу, терпела-терпела, потом снова заводила нытье:
— Вы ж, идиоты, прямо друг для друга созданы.
— Оно и видно. Поэтому родичи ее куда-то так запрятали, что никто не ведает — ни детки, ни Джозиен.
Тут моя интуиция за что-то там зацепилась. Мне попритчилось, что разгадка в моем любимом вязаном обруче, и я пожелал на него взглянуть. Причем немедленно!
— Змеюка, ты не засунула его в свое кубло?
— Вроде незачем было, шеф. Да ты сам проверь.
В гардеробной я перерыл до дна ее личный ящик — барахла она к себе натащила без счета, на манер сороки, ну и дарили ей, разумеется, зная ее страсть. Вот-вот весь комод под себя затребует, ворчал я мысленно, лицезрея бессчетные шкатулочки, браслетики, платочки, флаконы. Но тут среди них мелькнуло что-то длинное, золотистое…
— Вот он!
— Да нет же, хозяин, — Дюрра волокла мне обруч в зубастой пасти. — Я его у тебя в карманах нашарила, а это ты на мою походную упаковку наткнулся. Не видишь разве, какая большая?
От делать нечего нацепил я трансферт узлом почему-то наперед, продел руку в присборенный чехол, который свесился своей бахромой до самого паркета, — и стал позировать перед всеми зеркалами в позе матадора или гитаны, драпироваться в него так и сяк и напевать себе под нос игривые куплеты. Пока меня не застукал за этим занятием Шейн.
— Ради всего святого, Джошуа, чего вы прицепились к этой попоне? — удивился он.
— А что? Симпатичная штука. Я в ней Дюранду сюда принес. Если распустить по ширине, получится шаль или накидка, — я не удосужился повернуть к нему свой передний фасад, рука в этом, что ли, была Божья, — а он стоял так, что и в зеркале меня не лицезрел.
— «Перед нами старинное украшение знатной замужней кобылы, — провещал он тоном этнографа или модельера, — из тех, что передавались от матери к дочери. В распущенном виде закрывает не только хвост, бережно расчесанный и переплетенный жемчужными низками, но отчасти и круп, смыкаясь с вальтрапом. Иногда его сшивали посередине узкой части, так что получался своеобразный футляр, однако эта традиция не получила широкого распространения».
— Одна девушка из цианов уверяла, что это приданое ее матери. Не хочешь ли ты посему подтвердить, что лошади, как и в старину, запросто снисходят до простых человеков?
Шейн замялся.
— Тогда я хочу. Ну что вы все сговорились передо мной языки жевать! — я резко обернулся, стряхнув платок наземь с плеча. Шейн уставился на мой обруч и застыл, как гипнотизированный.
— Учитель Джошуа. Кто вам вручил этот символ сути Меняющегося?
— Так вот как вы его называете. Моя цианская подружка говорила иное.
— Знак… транс-ферта, — он запнулся. — Верно? Вот почему она одарила вас заветным.
— А другая подруга, девочка из Леса, связала мне повязку с перекрестом.
— Но такой знак дают вовсе не дети. Это привилегия Старших.
— Погоди. Ты же знаешь, я в вашей возрастной терминологии так по жизни и путаюсь. Так вот, ту малышку и называли Старшей, я еще подсмеивался в душе.
— А служили ей звери с человеческим разумом, тем искупающие свой прошлый грех.
— Искупать — не тот глагол, и греха на них вроде бы не лежало. Работали они с охотой и существовали в радости, разве только за свою Детишку немного огорчались.
— Я думал, что это легенда.
— Немало беспризорных легенд шастает по этому краю, — кивнул я, — и сбивает людей с панталыку. Шейн, я-то думал, что Странники и Старшие — из одной оперы, не уточнял даже.
— Нет, — ответил он в прежнем благоговейном тоне. — Странниками хотят стать — и становятся — практически все, хотя Странники с большой буквы, те, кто хоть отчасти умеет переходить из одного мира в другой, являются редко. Старшие — это те из Странников, кто подчиняет себе всеобщее время и пространство и создает свое личное. Творцы и движители мира.
— Боги, попросту говоря, — я стянул со лба повязку, волосы рассыпались по плечам. Подошел к нему и ухватил за руки повыше запястий.
— Шейн, — сказал я тихо и твердо. — Кто же в таком случае я сам?
— Ты учитель. Ты сказочник, — ответил он в былинном стиле и почти шепотом. — Ты движешься во всех мирах и создаешь свои и чужие сны. Все сбывается по твоему мимоходом брошенному слову, но сам ты об этом не подозреваешь, как не видишь итого, что многие наши умения сильны твоим духом. Ты нечаянный чудотворец.