— Докатились. Надо же, какой павлиний хвост привесили мне, бедной вороне, — я отпустил его и зашагал по комнате. — А я-то в простоте не метил выше плода тайной связи между суперкобылой и человеком.
— Мы не знаем, кто твои отец и мать, — продолжал он, — и были ли они у тебя вообще. Но ты, конечно, иного происхождения, чем Ио.
Меня вдруг осенило.
— Это уж точно. Моя матушка меня девять месяцев вынашивала, причем обыкновенных, солнечных. Но вы, расисты недоученные! Ведь если от смешения пород получаются существа, лишенные самого важного на этом свете свойства… Но во всем прочем совершенные создания… Не следует ли подумать: может быть, им попросту надо иметь детей между собой?
— Перевертыши. А! — Он хлопнул себя ладонью по лбу. — Зачем же было их так называть, если б они в самом деле не оборачивались иным существом. Но дети у них рождаются крайне редко, потому что трансфертинам гораздо больше, чем нам, важно сойтись по любви — не по приязни, не по дружбе душ, а благодаря тому, что у живущих считается грозной и непостижимой тайной.
— Может быть, перейдем на прозу, Шейн? Уж от тебя я ожидал большей трезвости выражений.
— Ну, говорят, что соединение двух людей-«дюжинников» если и дает дитя, то такого же человека. Конь ведь не может родиться из узкого лона. У двух сверхконей получается жеребенок, но изредка и людское дитя. Они, кстати, всегда слабее и нежизнеспособней своих родителей. Но вот если потомки обоих родов снова начнут менять облики и мешать кровь, выйдет…
— Антихрист во плоти.
— Не понимаю, Джошуа.
— Конец света.
— Ну, разве что нашего представления о нем. Из племени Циан и из семени Эйр-Кьяя возникнет общий род, который превзойдет нас — и Странников, и Старших.
— Снова легенда?
— Миф. А ведь в мифах зашифрована самая глубокая правда.
— Очень редко, реже, чем синеглазое дитя у кареглазых родителей, у двух коней родится человеческое дитя. Дитя, спеленутое Странниками. Странники-то во все времена бывали и во всех временах тоже, — сказал я. — А если оно еще и царского семени и ждать от него неизвестно чего… Святой Кентавр! То-то я в первый день удивлялся, что вас эта тема больно серьезно достала.
Шейн кивнул с готовностью, неожиданной для меня самого:
— Да, ты снова угадал. Мы хотели, чтобы ты был счастлив в любви, но и боялись тебя и Иолы, за тебя и за Иолу. Слушай, Джошуа, ты ведь хочешь найти ее? Мы не можем никто. Я тебе помогу, и будь что будет!
Еще раньше я объяснял Шейну, что ни вино, ни «дымок», ни, тем более, чай из гриба и кактусная вытяжка не действуют на меня, так сказать, тривиально и не в силах причинить вреда. Они как бы провоцируют ситуацию, указывают направление, в котором будет двигаться мое «я» — вехи на неизвестной дороге. Теперь, когда я понял, что не они, а сам я превращаю реальность вокруг меня в иную, они бесполезны.
— Можно выбрать что угодно — как своего рода игру, — объяснил я ему. — Запах цветущей липы, аромат табака, трепет пламени, звон ковыля в широкой степи, мелодию и слово. Или просто отпустить себя на волю перед слушателем.
Шейн был рядом. Мы сделали на стеклянной крыше солярия, пустой и переметенной снегом, в плащах и сапогах, наудачу вынутых из шкафа. Нетерпение гнало меня, нетерпение и предчувствие, и времени выбрать лучшую одежду не оставалось. Внизу сквозь синеватую хрустальную толщу просвечивал огонек: на первом этаже остался ночник, чтобы Дюранда во сне не скучала. Вверху по иссиня-черному небу тянулась полупрозрачная пелена. Луны не было. Звезды еле слышно звенели, раскачиваясь на ветвях ясеня Иггдразиль, облака то разъединялись, то сливались в фигуры: пряничный лев, кот с улыбкой Джоконды, рыба или русалка с изогнутым наподобие кольца хвостом, геральдический конь, что встал на дыбы.
— Девочка, — начал я, и Шейн согласно кивнул. — девушка: она же выросла и попирает змеиную кожу своими светлыми ножками… — поднимается кверху, точно парит, и воздушные течения несут ее на седьмое небо. Оно синей, чем вода озера Цианор, и в нем играют зеленоватые блики, как в драгоценном камне. На верхних полях пасутся звездные кобылицы, белые и прозрачные, будто силуэт их обведен серебряным карандашом. Из-под копыт сыплются искры, когда табун с громом несется по небу, и оседают на небесном своде звездами. Рог у каждой кобылицы во лбу, и рог у их жеребца. Глаза у него не серебряные, как у всех, не светлой воды, а из огня и сверкают, будто черный алмаз.