— Известное дело как, — ответил он. — Горькой водой, когда находил побольше. Вместо мыла глина, а то еще золы нажжешь — она все пятна отъедает.
— То-то у тебя такие штанцы ажурные, — поехидничал я.
— Говорили мне, что самая мода в молодежных кругах, — сразу откликнулся он.
Ближе к вечеру ребром стал вопрос о ночлеге. До мотеля было миль пятьдесят, невеликое расстояние, только на нашу развеселую и разношерстную команду бы там наозирались. Пока мы ехали, мальчик сообразил Агнессе ошейник, и даже с именем, нацарапанным на бляхе. Я подарил ему огрызок поясного ремня, который без дела валялся у меня в шоферском бардачке — после того, как я порезал его на прокладки для сальников, он ни на что больше не годился. Стало быть, у собаки паспорт имелся. Но не мог же я нацепить ошейник на самого Сали! «Сали, раб Джошуа». «Салливан, раб Джоша». Тьфу!
— Вот что. Давай сегодня заночуем прямо в поле, а завтра будем смотреть. Авось на свежую голову что-нибудь придумается.
Прежде чем класть моих спутников на чистое, я решил устроить помывку, Агнию мы протерли водой со спиртом и хорошенько расчесали гребнем с ватой в зубьях. На этом сломила голову одна из моих коллекционных бутылочек: крупной фасовки я не держал, потому что тяга к алкоголю меня никогда не донимала, скорее наоборот. Ради же Сали я установил душевую кабинку, нагрел сколько-то воды и собственноручно его намылил и отдраил губкой. Грязен он был умеренно. И весь был гладенький, теплый, будто голыш на речном берегу, а кожа — без единого прыщика или пятна. Потом я запустил их на полуторное ложе (Агния сразу улеглась в ногах) и хотел было сам плюхнуться рядом. Но мимо меня проплыла бестелесная Дэнова тень и погрозила пальчиком.
— Хорошо, старик, не буду сползать на твои тривиальности, — уверил я его мысленно. — Спи, королек.
И улегся на переднее сиденье, не удосужившись даже утопить рулевую колонку — так я устал.
Тогда мне приснился первый сон в ряду тех, что я навсегда запомнил. Он был как бы даже не моим, не я выступал его главным героем, от меня вообще остались одни глаза без тела — чтобы смотреть со стороны…
…Долго тянулась война с городом. Снаряды ложились ковром, руша стены, убивая людей и деревья, превращая дома в каменное и стеклянное крошево, в остовы, которые глодал огонь, — но город еще жил и издавал звуки. Тогда победители со всех сторон вошли в него на своих броневых механизмах — странно допотопных, какие-то угловатые звероящеры цвета хаки, — и втоптали в прах людей, живых и мертвых, своих и чужих, книги и живописные полотна, цветники, фонтаны и бассейны, ажурные мосты и ограды, горделивые дворцы и памятники тем, кто умер раньше последнего дня.
Старик епископ видел, как убивали последних защитников царственного города и ровняли его с землей, как, припозднившись и израсходовав свет в своих передвижных светильниках и батареях, уже в темноте расстреливали его короля. Самого епископа чуть было не прикончили в самом начале дня, но приняли за тихого сумасшедшего. Да он и впрямь был безумен: слишком многими ужасами наполнились его глаза и сердце за время осады и последнего штурма. Он брел, наклоняясь над мертвыми, безразлично, защитниками или нападавшими, и крестя всех подряд. Никому, кроме него, не было дела до трупов. Впрочем, и его самого, пожалуй, более трогали те, кто мог еще остаться на этом свете. Он искал жизнь. Его глаза почти равнодушно скользнули по телам паренька в пятнистой униформе, длиннобородого человека с сумкой от противогаза, откуда выволоклись грязные бинты, чужого солдата с обожженным лицом. Почти так же, мельком, он рассмотрел женщину, которая ничком легла на свой «Стингер», но над другими, невооруженными, особенно теми, кто погиб рядом со своими грудными детьми, стоял долго. Детей было немного: что могло остаться от них при прямом попадании, под обломками и гусеницами?
Город населяли мертвые: даже завоеватели, не выдержав своей работы, отошли к окраинам.
— Они в бункере, Конечно же, их не пустили из бункера наружу, — наконец произнес епископ. Ворона, которую не пугали нечеловеческие шумы организованного убийства, при звуках тихого стариковского голоса резко махнула крыльями и взлетела повыше.
Епископ прошел дальше. Город, некогда вздымавшийся уступами к небу, стал таким плоским и маленьким, что его можно было охватить из края в край одним взглядом.
— Горе тебе, Вавилон, город древний, — усмехаясь в бороду, пропел епископ.
Он увидел кусок черного мрамора, который торчал стоймя, как надгробие.
— Там была биржа, а люк был рядом с ее лестницей, если его не засыпало. Запасной люк.