— Оружие у вас настоящее?
— Сталь стволов натуральная, дуб на прикладах — тоже, а что до прочего — сугубая служебная тайна, — ответил он солидно. — Не такие мы дураки, чтобы одиночного штафирку встречать кинжальным огнем или подвергать ковровому бомбометанию.
Разговаривая похожим манером, мы трое дошли до ворот — очень маленьких и крашенных неяркой охрой. Слегка озадачивало, что подход к ним был устроен загогулинами, в виде минилабиринта, как во всамделишных каменных крепостях. Чтобы со всех сторон поворочать посетителя, прежде чем его оценить? В двух шагах от этой ловушки был обрыв свежей колеи — значит, некие посетители легально ездят сюда по литерной трассе, не так, как я грешный.
Мы вошли, отпихнув одну из воротных створок, объединенных цепью, и оказались в парке. Изобильная растительность накатывала на нас вал за валом, роняла листья, семена и сухие цветочные лепестки. Один малый куст сеял наземь лакированные красные плодики — он был увешан ими, как скоморох бубенцами. Дальше рвались к небу деревья с пегими стволами, их лапчатые, как гусь, нежно-зеленые листы звенели в воздухе. Алая листва парила в выси, а над нею, едва укрывая собрата от солнца, чистым голосом пели иссиня-серебряные монеты. «Карликовая китайка. Платан. Медный бук. Эвкалипт», — говорили полузнакомые слова мои конвоиры. Да уж, вода тут явно была не в редкость.
За все этой флорой строения почти совсем исчезли. Я разглядел их, когда мы оказались в двух шагах: низкие и длинные, как бараки, окрашенные той же бурой охрой, что и ворота. Крытые переходы соединяли их в головоломку подстать входной. Окна были прорублены венецианские, все в веселеньких занавесочках и тюле, плоские крыши обнесены невысокой кирпичной решеткой. Над одной из загородок под азартный писк взлетал сине-белый мяч овальной формы, с другой свесились одежды. Крошечный ярко-красный лифчик сорвался с зубцов и повис на пустом флагштоке. Я потянул в ту сторону.
— Не надо, — деликатно поправил меня латинист. — Там у нас девицы. Командный пункт — третий направо.
Здесь рядом с пышно простеганной дверью из натурального кожимита была приклепана латунная доска с надписью — то ли
ДУРАКТОРАТ,
то ли
ДУРЕКТОРАТ.
По правде говоря, я подумал, что мне померещилось, солнышко в головку ударило, знаете. Или глазная ошибка получилась от скорости прочтения. Когда я потянул ручку на себя, передо мной простерся пустынный, обширный и какой-то абсолютный коридор: философ сказал бы — выражающий абсолютную идею коридорности. Комнат по сторонам не было, особой мебели — тоже: хлипкие бамбуковые ширмочки, обтянутые крашеным холстом, пуфы и подушки на тряпочных половиках и плетеных рогожах. Стены и потолок в массе выглядели так, будто о них протирали швабру, до того служившую рабочим инструментом авангардному художнику. Те места, где из хаоса вылуплялся кусочек какой ни на то гармонии, намек на некий предварительный умысел, окаймлялись с четырех сторон тончайшей работы филенками. Иногда через всеобщую чушь пробивались островки организованной образности, однако по своему содержанию это было еще того похлеще. Из сердца в самом центре панно вырастали ветви, на них появлялись коралловые цветы, а ближе к окраинам уже созревали плоды самого диковинного вида. Земной и лунный глобусы плясали в струе фонтана, как шарики для пинг-понга, или висли в виде помпонов на младенческих пинетках. Шеренга добродушных белых тигров и снежных барсов увозила на себе в дальнюю даль стаю обезьян, вытянувшихся столбиком и с лапами, молитвенно скрещенными на груди.
— Выпускники старались, — объяснили мне гиды. — Только как ни крась эту самую бывшую казарму, то и дело портяночный дух проступает. Перевоспитаем, ничего.
— Вот как? — рассеянно ответил я. В эту самую минуту я понял, что выпуклый золоченый фриз посреди стены, который отделял картины от панелей, составлен из книжных корешков, и всамделишных. Здесь явно в ходу были раритеты, и какие! Я и фамилий таких не слышал: Кант, Конт, Шопенгауэр, Нитцке, Паскаль, Масловичи, Боргес… — Так у вас и распределение есть? И куда?
— Кое-кого в монастыри, кластеры, аббатства, но большинство… — Реалист поперхнулся, но номиналист уже поместил меня перед еще одной дверью, в дальнем торце абсолютного коридора, перед буквами в аршин величиной и толщиной:
СЕКРЕДАКЦИЯ,
и не тратя лишних слов стал объяснять, что сюда ходят со своими секретами и проблемами, чтобы их адекватно сформулировать, иначе — разобраться в себе до последней косточки; вроде исповедальни, знаете (я не знал). Тут и обитает наш заглавный врач и аналитик. Так что мы вас оставляем, рады были услужить и те де, а дальше сами выкарабкивайтесь, как умеете.