Как и подобает холостяку, грязной посудой я нагружал здешнюю могучую мойку и мыл сразу большими партиями, экономя воду и свои усилия. Губку для сих целей я таки отыскал: сдирала грязь, жир и копоть, будто их и не было.
И вот однажды глухой ночью эта посуда грохнула, да так сильно, что я пробудился, пробудившись — забоялся, а забоявшись, босиком попер на кухню, чтобы бояться перестать.
Так горел свет, но не мой: они жгли тоненькую щепку, зажатую в горизонтальные щипцы на подставке. В ее колеблющемся свете я увидел гладкошерстое маленькое чудище, изжелта-бурое и крайне длиннохвостое; огромные, на пол-лица, глаза его были на переносице разделены белой полоской и отблескивали ярым фосфором.
— Ой! — сказал я.
Чудище неторопливо выбралось из мойки на табурет, зажав в тонких пальчиках правой руки чистую салатницу. Левой ногой, такой же длиннопалой, оно сжимало тряпку.
— Извините великодушно, что пробудил вас, но поверьте, никакого терпения не стало! Посуду толком не моете, полов не метете и вообще без хозяйского глаза… А уж что вы не ужин сегодня ели — совершеннейшая мерзость!
— Вашу же печеную репу со шкварками из моих личных запасов.
— Горелую, вонючую брюкву в позавчерашнем жиру, что, осмелюсь доложить, пагубно сказывается на любом здоровье. Не умеете — не беритесь, нечего переводить продукты, — ворчливо заметил он и поскакал по полу до шкафа, диковинно пружиня ножками, согнутыми коленкой назад.
— Простите, а ты кто такой будешь? — пробормотал я чуток бессвязно, вспомнив, что я еще трушу.
— Домоправитель здешний, — он смущенно прикрыл веками свои жуткие бездонные гляделки и сразу стал похож на плюшевую игрушку. — Ночной призрак, а если по-научному, то лемуры мы будем, Лориен из семейства Лори, биологический вид «Лори тонкий».
— Ба! — восхитился я, — Так это ваш дневник мне подбросили по пневмопочте?
— Этого не знаю, однако заглавная страница моих записей и в самом деле исчезла. Не печальтесь — я ее легко восстановил. Всего лишь проба пера… Я был в уверенности, что кто-то, не буду говорить кто использовал его для неких интимных надобностей… впрочем, это не предмет для обсуждений, — ответил он велеречиво и с достоинством. — Однако же какое отношение имеет мой скромный труд к вашему пришествию сюда?
— Примерно такое же, как бузина на моем приусадебном участке к городскому брату моего папочки, — ответил я слегка бессвязно. — Я сам не понимаю, как его занесло ко мне, а меня — сюда. Но ваш манускрипт могу вернуть даже не совсем помятым, если нашарю в автомобиле.
— Автомобиле? А, понимаю. Это верховое животное, которое испортило берег привратного (я услышал — превратного) водоема.
— Извини, мы не нарочно — нас попросту насильно втянуло, а потом насильно вытолкнуло на сушу. И оно не животное, а механизм… в общем, не более живое, чем посудина у тебя в руках.
— Что же, такая форма медленной жизни тоже приемлема.
Он отворил дверцу свободной ножкой и поставил посуду вглубь шкафа — не совсем по тематике, к варенью.
— Так куда вы держали путь?
— Трудно объяснить: его тут нет, похоже, ни этого пути, ни того человека, за кем я отправился.
— Человека?
— Ну да, такого, как я, но помоложе.