— Вы — Джош. Имя, будто ежика гладишь по иголкам. А я Руа, Ру, — так она представилась. Голос был низкий, певучий и довольно взрослый.
Ну нет, никакой она была не карлицей. Обыкновенная двенадцатилетняя девчонка. Но ее пес! Он был размерами почище сенбернара, какие в горах вытаскивают на себе путников из-под лавин; даже его водяная сбруя не давала о нем полного представления.
— Мама Кенга и крошка Ру, — я встал и поклонился, — Очень тронут.
Зачем я пошутил о сказочном кенгурином семействе, сам не знаю. Может быть, из-за прыгучести Лориена.
— Мамин путь настал, когда я еще почти не помнила себя, — спокойно ответила она. — А это Вальтер.
— Э… А он не кусается?
— Нет. Валька добрый, хотя немного склочник. Брешет для порядка, и то нечленораздельно, — она пригнулась, чтобы почесать ему подмышку, пес обернулся и лизнул ее в щеку. Затем они ступили на крыльцо и зашли в дом, я следом. Лориен вскочил мне на плечо, остальная компания, лопоча, ввалилась вся разом.
Девочка подъехала верхом к умывальнику и стала мыть руки.
— Ты что, так и ездишь по дому на собаке? — снова пошутил я.
— По дому — почти нет.
У двери в гостиную она ухватилась за перильца и стала сползать с Вальтеровой спины. Обезьяны подскочили, чтобы ее поддержать.
Тут я уяснил все и окончательно.
Ноги у нее были парализованы. Видимо, затем, чтобы не быть всем прочим в тягость, или по внутреннему стремлению к независимости, которым бывают одержимы калеки, она отделилась от других Старших. Обходилась без костылей — или они не сумели их изобрести? Гладкие полы были необходимы ей, чтобы ползать там, где не находилось упора для рук, и делала она это грациозно, будто и в самом деле исполняла па авангардного балета. Да и ноги были как у танцовщицы: крепки и округлы, с сильными икрами. А ее чулки…
— Это от змеи, — немногословно объяснила она.
— Что, укусила? — я не совсем.
— Нет, заколдовала. Я была непокорна, она — зла. Потом пожалела, и две ее дочери сменили кожу до времени. Так делают, когда Старший сильно обожжется или изранится. Змея при линьке выползает из еще живой кожи, и на ней остается совсем нежная, незрелая пленочка. Ползать она не может, и за ней все ухаживают, пока пленка не огрубеет. Я тоже сменю эту шкуру, если… когда выздоровею, а пока это моя настоящая защита и будущая крепость моих мышц.
— Фея Мелюзина, Женщина-Змея, — пробормотал я. — И тебе что, никак нельзя пораньше расколдоваться?
— Не Джошу об этом спрашивать, — обрезала она. Что-то большее простой обиды с ее стороны, бестактности — с моей… Разговор замяли.
А потом весь день и вечер напролет меня шумно обучали здешнему хозяйничанью. Добывать огонь маленьким поперечным луком, к тетиве которого была прикручена стрелка со стружечным оперением на носу; разжигать печь «глютиками» смолы; отчищать посуду песком после Валькиной черновой обработки, «бучить» белье в той самой кадке, куда бросали раскаленные в печи булыжники, и кулинарить: замешивать тесто на воде и квасном осадке, тушить и парить овощи и заваривать корешки и листья. Консервы мои они отвергли: есть мясо, как и употреблять в дело меха и шкуры, было несовместимо с поголовной разумностью здешней твари. Я со всеми перезнакомился, хотя вначале путал имена и почти не различал функций. Ужастик говорил дискантом обиженного младенца, чистил изнутри вентиляционные каналы в стенах и носики больших чайников, а также держал мышей на почтительном расстоянии. Пульхерия была очень сильным телепатом, в этом заключались одновременно ее стиль жизни и профессия. Вожак обезьяньего народа, Тэнро, весь первый день вертелся как ошпаренный, будто мы с Лори до того вовсе зря корячились. Конвейер по доставке сучьев… бригада по обметанию потолков… десант на ближайшее злаковое поле… Он был затычкой для любой дырки: если не было работы, Тэнро готов был ее выдумать.
Что делал мышиный народ и отдельно взятые крысохвосты, помимо развлечения общества, мне долго не могли растолковать. Но однажды, дня через три, когда все мы, приматы, примитивные и не очень, уселись за блины в земляничном желе, за моей спиной раздался возбужденный писк. Крошечное черно-пегое создание с поросячье-розовыми лапками и хвостом буквально взлетело на мое плечо, шмыгнуло на стол, ухватило в зубы самый поджаристый блин, разворошив стопку, и поволокло за собой, как мантию, по столу, по полу — и к выходу. Я узнал Муську.