Я вспомнил гобелены ручного тканья на стенах и парчовые занавеси на окнах, мебель лаконичной и в то же время совершенной формы, витражи окон и мозаики на сводах маленьких комнат, похожих на нитку жемчуга. Кожаные переплеты книг инкрустированы костью и перламутром, узоры ворсовых ковров полны грозного смысла. В столовой знаменитые Дэновы сервизы соседствовали с еще более очевидным антиквариатом, причем незаметно было, чтобы их доставали из-за толстого хрустального стекла буфетов. И везде — кусты и деревца в кадках, плющи и лианы, вьющиеся по стенам изнутри и снаружи.
— А как у вас с обетом добровольной нищеты? — ухмыльнулся я.
— Не даем. Ведь что такое бытовая нищета? Когда ты заводишь вещицу, а она пробует тобою командовать: вот к моему цвету подходит галстук лишь фильдепюсового какого-нибудь тона, купи. Или пищит: с меня можно есть только бланманже, притом серебряной ложкой. А то еще: фаянс и глина не по моему нутру, фарфор в меня сложи. К моим потолкам непременно требуется секретер в стиле буль и шкап а-ля Луи Каторз. В конце концов, они, эти бестии, садятся тебе на голову, и ты только на них и работаешь, только для них и живешь, как раб какой-то. А у нас тут люди свободные. Вся здешняя красота и гармония — их, потому что назначена в дар и хранится не для грубой пользы, а для чистого вдохновения. Ею-то они богаты, ее и прячут в себе. Ты же видел кое-кого из сестер.
Да, я видел, если можно было это так назвать. Их руки, глаза и сердце источали красоту и благо, но то, что прилегало вплотную к их сути, да и они сами, — казалось излучающей пустотой. Темные одежды, лицо под капюшоном с узкой прорезью — не для того, чтобы оберечь другого от соблазна, а, кажется, чтобы сфокусировать излучение юной красоты, идущее от них невзирая на истинный возраст, отдавать его, ничего не оставляя при себе.
— Живые светильники, — подтвердил Дэн. — Мужчины сводят с неба то, что женщины потом излучают в мир. Вот те девушки, которых ты видел сначала, — они походят на мужчин, низводительницы. Есть и мужчины — излучатели. Все разновидности человеческого хороши для своего дела.
— А ты кто, низводитель или излучатель? — спросил я с каверзой.
— А я — такой же, как ты. Поймешь себя — и меня поймешь. Забыл ту свою дразнилку?
Ну да, про то, что я сын…
Мы сочли необходимым замять неудобный поворот темы, и я напросился поглядеть ту «природу», где находилась основная часть здешних дам.
В женской части двора была арка. Мы нырнули сквозь нижний ярус колонн прямо туда… и увидели Сад.
Он казался без берегов и границ: низкорослые яблони в крупных желтых плодах, груши и айва, нектарины и абрикосы, ягодные кусты в междурядьях и отдаленные виноградники. Девушки сидели на ветвях, примостив рядом свои корзины, и собирали урожай: смешливые глаза следили за нами сквозь прорези наголовников, из-под длинных юбок выглядывали босые ножки. А совсем близко на одном-единственном высоком и кряжистом стволе от меня росло все ботаническое мироздание: каждая ветвь давала свой особый плод.
— Ноев ковчег, — вспомнил я.
— Дерево дружбы, — ответил Дэн. — Когда-то была такая хорошая традиция: гость приводит ветку лучшего растения в своем краю и делает подвой.
— Тут бывают гости из других стран?
— Не без этого, — ответил он. — А ты вроде все время хочешь спросить у меня об одном из них, да смущаешься с чего-то.
— О Сали.
— Да.
Мы уселись на скамью так, чтобы видеть Сад.
— Там, где он сейчас, — сказал он буднично, — стоят экраны от излучения мысленной энергии. Но он… он использует некий иной способ контакта. Лакуны во временной ткани… ты пока не поймешь. Я даже не знаю, передать ли тебе его слова, как обещал в той моей записке. Говорит, что он в Донжоне, и в то же время просит, чтобы ты с ним не связывался ни в одном из общеупотребительных смыслов. И не предпринимал никаких опрометчивых шагов для его вызволения. Что он имеет в виду: вообще ничего не делать или не делать глупостей? И что он считает опрометчивым: тебе штурмовать крепость в одиночку? Или собрать ополчение из мюридов, послушников и чел и двинуть на щит? Скажи мне.
— Донжон я знаю. Тюрьма больше политическая, чем уголовная, — сказал я хмуро. — А поскольку за политику у нас, по легенде, никого не сажают, так и концы в воду. И при чем, кстати, политика: они что, верят, что он король… как его? Грааль?
— Главное — россказни о том ходят беспрерывные. Факт не так опасен, как шумиха вокруг него. И шумиха, основанная на его вполне отчетливой иномирности.