— И я не буду. Так, наметку сделаю. Ценность любого пути — не в том, что он завершен, а в том, что идешь, не в знании, но в его постижении. А что до твоей печали… Внешне ты не так силен, как кажешься, зато выносливость твоя не убывает, в отличие от нашей, а как бы поворачивается в тебе разными сторонами, становясь то мужской, то женской. И не исчерпывается.
— Ну, я ведь и десантник, не забывай.
— Вот уж чему их не учат. Ты от природы таков. Внутренне.
— Да? — я по-прежнему разыгрывал из себя простачка, понимая, что Базиль чуток проговаривается о самом для меня главном.
— Внутренне ты уже сейчас воплощаешь в себе одно из главных наших присловий. Вот послушай, — он сделал паузу и заговорил нараспев, будто читая стих:
— Только не пойму, зачем все эти премудрости выходцу из экологической среды, — добавил он прозой, чуть усмехнувшись. — Превратиться в цветок или, может статься, в дерево?
Подобная многозначимая болтовня занимала нас до вечера. Вечер же был предназначен для любования прекрасным. Служилась литургия, какая-то странная, во время нее гимны пелись всем телом. Выходили во двор и за ограду, не такую мощную, как в Шамсинге, — из обожженных в кострище глиняных блоков. Здание монастыря, белое, в два яруса, с крутой черепичной кровлей, возвышалось над нами как фон для наших неспешных бесед. Мы разговаривали вполголоса, следя глазами за звездами на небосводе, и как-то незаметно соскальзывали в полусон. Расходились по местам. И спали до утра, когда колокольчик снова призывал всех в зал: день за днем, круг за кругом.
Агния была единственной здесь тунеядкой. Бродила по двору и саду, довольно маленькому, ходила с визитом на кухню, исправно грела мне место на циновке. О мальчике я запретил себе думать. Путь к нему вел, как я убеждал себя, через учение, как раньше — через страну Леса. И глупо было мне оспаривать решение той силы, которая упорно гнала меня через все извивы моей судьбы.
Только вот снился мне и снился один сон…
Я иду по дачному поселку — унылые домики за дощатыми заборами — и выбираю дом для того, чтобы спросить, не в нем ли живет мой брат: он совершил побег и тайно скрывается. Только мне нельзя говорить, что он мальчик, не поймут или вовсе предам его. Я выдумываю, что это девушка, и все ее приметы должен перевернуть на обратную сторону. Она смуглая? Нет, белолицая. Волосы… Волосы золотисто-рыжие, коротко стриженные, но могли и подрасти. Глаза, конечно, синие, самые лучшие, и нос горделивой горбинкой. Дальше я сочиняю без запинки: высокая, даже, наверное, повыше меня, когда на каблуках, и спортивная. Знаете, тип Жанны д`Арк, вообще амазонки. Усиленно сочиняю предмет моих поисков, уже никак не отталкиваясь от Сали. Имя? Скажем, Аруана, в честь гордой белой верблюдицы с высокой шеей, неукротимым шагом и выменем, полным сладкого молока.
Вот я подхожу к лучшему дому, удерживая в себе слово и образ, и спрашиваю у хозяйки: здесь ли остановилась Аруана? Да, отвечает она, к моему изумлению. Но она уже уехала.
Тут сон кончается.
Но на следующую ночь я снова брожу по другой деревеньке, в снегу до самых крыш, и ищу самый пряничный домик.
— Позовите Аруану, — прошу я.
— Она устала смертельно, дайте ей отдохнуть…
И вновь обрывается нить моей драмы…
И так из ночи в ночь, будто у меня две жизни, светлая и темная, солнечная и лунная, которые движутся, переплетаясь, как две пряди в двузубой азиатской косе, и хотя они сменяют друг друга и даже меняются внутри себя, обе одинаково непрерывны. Я боюсь, что и днем вижу тот сон.
Наконец, в домике с высоким крыльцом и черепичной крышей, изогнутой на концах, меня пускают в прихожую. Да, она здесь со своими верными женщинами, сейчас к вам выйдут, чтобы проводить к ней. В комнате горят китайские фонарики со свечой внутри, оранжевые, алые, изумрудные, как леденец. Изо стен растут сады голубого стекла, кораллы, друзы, каскады…. Стоят расписные ширмы с драконами. Круглолицая, чернокосая девочка в синей шелковой курточке и штанах, расшитых перистыми облаками и фениксами, выходит ко мне, темно-каштановая прядка упала на лицо, она смеется и говорит: «Я — дочь твоей матери».
На этих словах я просыпаюсь в своей зеленоватой на просвет, сумеречной комнате, Пульхерия урчит у меня под боком, и с нежным звоном раскачивается за стеной мобиль, рассекая время своим острым ясеневым маятником. И я понимаю наконец, что так будет всегда, что никогда я ее не найду, не коснусь ее во всех этих реальностях, только предчувствие, только обещание, тончайшая их пленка отделяет меня от нее, будто зеркальная поверхность воды, под которой клубится жизнь.