— Я правду говорю, уважаемый, — покачал он прической, — эти персоны посторонних не выносят.
— Так ведь и я тоже, мэтр, — я улыбнулся, распахнул пошире мои глаза (они у меня чистейшие, как у младенца, и наивные) — и прямиком к нише, где за портьерой находился некий потаенный столик на две персоны.
— Ну хорошо, я велю вас обслужить, только справляйтесь побыстрее, — процедил он мне в спину и потрусил решать свои проблемы.
Мне мигом забросили ложки-вилки-ножи, хлеб и две разнофасонных рюмки, сосуд с чем-то бархатисто-коричневым и подносик, где каждая закусь мирно сосуществовала в отдельной ячейке. Последнее вроде бы называлось менажницей. Я быстренько опрокинул (увы, то был не коньяк и даже не бренди, на что я намекал, а нечто куда более гвоздодерное и горлопанистое) и заел салатом. Только собрался повторить и улетучиться, как начали прибывать гости.
Смахивало это на свадебный сговор, большой и бестолковый. Женщины были все поголовно в белом, мужчины — в белом с бордовыми отворотами, военизированные элементы — в чудных коротких накидушках красного цвета и со шпагами. Кишмя кишели береты, шарфики, пояса отделочного тона, распашонки и трико, свитера до колен и юбки в пол, смокинги и шальвары — доминирующего. Этакое если не сии стены, то я видел впервые.
— Теперь, умоляю вас, сидите смирно до конца, — пробормотал метрдотель, мимолетом хапая очередную большую деньгу, — и ждите, может быть, я сумею вас вывести как сотрудника.
Снаружи царило возбуждение и толкучка, беспорядочный гул голосов, по преимуществу молодых. Будто сыгрывался оркестр, не зная, какую пьесу ему предложат исполнить — за здравие или упокой. Столы засверкали узкими бутылками и шеренгой хрусталя, в плоских вазах горой вздымались всякие нездешние фрукты и овощи; народ уже слегка поддал и ковырялся в закусках, ожидая скорого явления то ли жаркого, то ли своего идейного вождя. Сделалось пестро, шумно, душновато и тесновато, и кое-кто, по преимуществу дамы, косился на посадочное место рядом со мной.
Вдруг откуда-то с левого фланга возник пухловатый дяденька с мясистым носом и веселыми, добрыми глазами: один желто-зеленый, другой — зеленовато-серый в карюю крапинку.
— Простите, я составлю вам компанию. Для пожилого человека там не совсем неуютная атмосфера. Так не возражаете?
— Я качнул головой, малость потяжелевшей. Он тотчас притащил свою тарелку, до краев набитую всякой снедью (похоже, что кормился он до того а-ля фуршет) и — о ужас! — альбомчик наподобие старинного дамского кипсека.
— Люблю зарисовывать товарищей по партии, — успокоил он меня. — Дружеские шаржи, знаете. Всем смешно, но, к сожалению, не тогда, когда смотрят через плечо.
Он, в самом деле, набрасывал на полупрозрачной бумаге какие-то силуэты, заполняя один и тот же листок: оторви от липкого основания — всё сотрется. Я наблюдал с пьяноватым интересом.
— Вы, никак, художник.
— Можно и так назвать, — ответил он, растушевывая свою очередную эфемериду и только что не лижа себе языком нос от усердия. Я наполнил обе своих рюмки и придвинул к нему девственницу:
— Двинем за знакомство?
Он поднял голову и оценивающе посмотрел на уровень спиртного. Графин был пуст, а его рюмка получила несколько большую дозу, чем моя — я ведь человек щедрый и справедливый.
— Вот этого ни мне, ни вам не надо. Руки трястись начнут, — он вынул из бутоньерки ромашку и опустил его в мой стопарик.
— Кто вы, чтобы мною командовать? — спросил я более-менее мирно.
— Бог мой, да почти никто, господин Джошуа! Но ведь любой пожалел бы, глядя, как редкая птица, десантник со знанием шао-доу и древних семитских наречий, так бездарно спивается. Вы же всенародное достояние, милый мой… Только не реагируйте на мои слова банально, по принципу «ща как врежу», прошу вас. Люди кругом, и вооруженные.
Его краснобайство, информированность и любезный тон задержали бы меня не дольше, чем красно-белые экстремисты обоих полов: аркада была без стекол и просвистывалась вольным ветром насквозь. Но я успел оценить компанию: кое-какие физиономии выглядели нестандартно и держались так же, и это вселило в меня смутные мечтания.
— Вы — те, кто приходит днем?
— Нет, скорее нас можно назвать теми, кто является ночью, — ответил он, слегка недоумевая. — О, мы, конечно, не призраки, а люди из крови и плоти, хотя так же небезвредны для кое-кого.