— А почему нельзя вдоль по дороге? — спросил я.
— Долго получится. И придем, чего доброго, не туда.
Где-то ты теперь, моя верная Дюрандалька?
Мы с господином Френзелем улеглись в его спальне: тащиться среди ночи с набитым животом было лень. Сквозь сон я слышал тонкий звон посуды, текла вода в мойке, шушукались голоса, потявкивали собаки, и чей-то низкий, изумительной красоты женский голос мягко укорял им за то, что хавают все объедки без разбора: не ровен час, и заворот кишок приключится.
А утро возникло раннее и чистое: дождь, который приходил украдкой, прибил пыль и пустил ручейки по улицам. Городок смотрел сам в себя, как в зеркало, и не мог узнать — так неожиданно ярки стали его краски и четки очертания.
Дала Мириэль была особа решительная, и отправились мы меньше чем через час после легкого завтрака. Провожала нас целая толпа, и настроение у всех было подавленное. У меня, по правде говоря, никакое: слишком много непереваренной информации получил вчера, особенно если счесть пищу специфическим ее видом. Рядом со мной вышагивала моя патронесса и коротком балахоне, шальварах и башмаках на толстой подошве, отчего она малость убавилась в росте, и с рюкзаком выше головы, который роста, наоборот, прибавлял. Чуть сзади плелись Агния и Джанна, потом все прочие лица.
На границе дальних полей мы попрощались. Я расцеловал Агнешку и ее несуразного дитятю, наказал Джанне беречь себя, а Баубо — смотреть за обоими, матерью и ребенком.
— Я их сам вытолкну наверх, — заверил меня мой экс-шеф. — Тряхну старой выучкой. Только вы все равно возвращайтесь — если надумаете, конечно.
Дальше мы мерили землю вдвоем, не считая редких в этом месте собак и кошек. Я почему-то считал, что нам пахать еще и пахать: насмотрелся на приморские прямые перспективы. Однако то ли восприятие мое изменилось, то ли здешние горы были не настолько уж больше тамошних холмов, но уже среди дня мы уперлись в склон, заросший всякой дикорастущей всячиной: вьющейся, торчащей и покрытой колючками.
Тут мы начали восхождение.
Тропы не было, одна жесткая и короткая трава, распластанная по земле, Неба не было тоже — сплетение веток и серая хмарь чуть повыше, которая буквально садилась на голову. Я моментально взмок, точно вша пробираясь «между шерстью и кожей», но, сам себе изумляясь, подбирал из-под ног ягоды. Их было много: желтая и красная алыча, слегка помятая шелковица и ежевика, чьи плети в этих местах ползли по камню, цепляясь шипами. Все это было пресным, но сочным; позже я возблагодарил свою интуицию.
Потом мы натолкнулись на первую ступень: гладкое, черное шоссе, от которого разило горячей смолой, битумом и душной гарью. В липкую от жара поверхность были впечатаны следы, ребристые — гусеничных траков и узорные — шин. Невидимый едкий пар поднимался от нее, и пришлось перебегать шоссе со спертым в зобу дыханием, прищемив пальцами нос. За асфальтом снова начался подъем, еще более крутой и каменистый. Плодовых кустарников почти не было; одни корявые и почти безлистые деревца, проплешины в тусклой траве и смертельная духота. Я задыхался, пот катился со лба и скапливался под глазницами, как слезы. Мириэль лезла сзади, морально поддерживая меня ладонью пониже крестца: я так думаю, чтобы не сбёг.
— Вы… бы… отдали мне часть поклажи, — галантно предложил я.
— Я восточная женщина, а у нас так: мужчина впереди соблюдает путь с кремневым ружьем на плече и саблей за поясом, а его жена идет сзади в безопасности. Конечно, и поклажу ей нести: с грузом-то как ему обороняться?
Еще одна перебежка. Я успеваю заметить две вещи: асфальт здесь расчерчен продольными белыми полосами — и в мешке Мириэль звучно булькает нечто жидкое и, судя по резонансу, налитое с большую емкость.
Снова ввысь. Ползуны по скалам, по голым, косо взрезавшим поверхность гранитным ступеням. Я ободрал себе колени и вот-вот начну сдирать ногти, язык комом стоит поперек глотки, другой ком в носу — невероятно смрадного, угарного и в то же время леденящего запаха. Наконец, я перешел из согнутого положения в горизонтально вытянутое и проныл, что больше не могу, пусть меня хоть зарежут. Почему, ну почему тут так тошно — я ж человек сугубо тренированный?
— Отдохнем немножко, — бодро сказала моя Дама. — Только не воображайте, что я вам попить выдам. Сами раздуетесь, как тот бурдюк. Нате мой платок, оботрите губы и пососите, я его как следует вымочила. Я знаю, как полагается. Восточная женщина, как-никак.
Я еще обтер тонкой тряпицей лицо и шею и почувствовал себя немножко более живым.