— Да, вот это, кажется, серьезно, — процедил я. Впервые мне пришло в голову, что у нас нет никакого оружия, да и пользы от него было бы, что от калош на Марсе.
И тут наша Дюрандаль, правнучка лучшего в мире меча, сорвалась с места, прыгнула и зависла на загорбке змея, как мангуст. Колеса ее впились в его грязь и слизь, как когти; от толчка нас бы вытряхнуло в поганую лужу, но крыша поехала вперед и захлопнулась, как хлебница. Мы кувыркнулись на заднее сиденье, едва и в самом деле не сломав шею, — и тут начался танец! Тварь мотала нас из стороны в сторону или шлепала об пол, свивая и развивая кольца, пыталась содрать своим хвостом (он был вилообразный, как у скорпиона) и обдавала дыханием, которое зло воняло нечищеными зубами. Хорошо еще, что она не могла полностью повернуться к нам своим хайлом — противогазов, как и оружия, мы не имели. Но, наконец, Дюрра геройски одолела. Или, может статься, змей, спасая свое реноме, догадался сделать вид, что она не мангуст, а просто докучливая блоха. Он лег наземь и заскользил по диковидному подземному коридору плавно, как по воздуху.
Мы спустили вниз окошко и высунули носы. Следы цивилизации давно кончились; наш левиафан проносился мимо срезов горных пород, выступающих жил слюды и самоцветов, разбрызгивая брюхом тугую воду подземного потока. Нижние огни Дюранды зажигали его струю алым, верхние — золотым блеском. Окаменевшие нити кремнезема на стенах сплетались в морозную паутину, издававшую от нашего движения тончайший звон эоловой арфы.
Потом все будто перевернулось вне меня или в моей голове — я вообразил, что мы мчимся не верхом на змее, а внутри него, в удлиненном чреве гигантского подземного дракона, чье шевеление рождает бури и сотрясение лица земли; между его каменных ребер, посреди рубиновых брызг его крови. Тогда я нащупал теплую лапку Сали и чуть успокоился: что бы там ни было вокруг, какие бы фантазмы нас не одолевали, он было моей единственной и безусловной реальностью. И он-то был невозмутим: глаза его в полутьме поблескивали обычным его озорством.
Я положил руки на подрагивающее рулевое колесо. Впереди забрезжил свет, и хотя пещера заметно сузилась и вся оделась багряной яшмой и орлецом, Дюранда шла легко, и голос мотора не перебивался никакими зловещими шумами. Мы пролетели мимо двух рядов белых струнных колонн — справа и слева себя я четко разглядел их каннелюры и крутые завитки капителей, похожие на бараньи рога. Впереди, меж самых высоких столбов, ярко голубело небо. Мы последний раз пропахали днищем влажные камушки, расплескали серебристую воду потока — и пулей вырвались на свободу! Разорвалась воздушная завеса, машина сотряслась, как реактивный сверхзвуковой лайнер, и стала. Живой свет резанул по глазам, я пил его, захлебываясь и дурея; мир переливался из желтого янтаря в зеленое золото, высокие травы ходили под ветром, деревья с округлыми кронами стояли посреди них вразброд, кусты лепетали резной лиловой листвой; Пасть Дракона щерилась из зарослей одного из склонов горного хребта, клыки были выточены ионическим ордером. Я счастливо рассмеялся — и впал в обморок.
Книга степи
Конь сделал из обезьяны человека.
Высоко вверху сияла и раскачивалась высокая янтарная крона, сеяла лист на лист, а я лежал навзничь и глядел сквозь нее.
— Клен. Это клен, — сказал я. — И какой громадный, будто небесный шатер. Осень?
— Нет, порода такая своенравная. Здесь времена года локальные: в каждом оазисе, в любой долине свои. Даже одно дерево может внутри себя иметь свое мнение, а внутри секвой и вообще свой собственный мир.
Его голос доносился вроде как со стороны, но повернуть головы я не мог и посетовал ему на это. Он рассмеялся:
— Не беда, это пройдет. Тебе, может быть, вообще пока на меня смотреть не положено.
— Ты чего, уходишь? — догадался я.
— Ну да. Но ты не огорчайся, здесь другие способы контакта, и мы в этом мире, по сути, будем друг друга чувствовать хоть немного. Я тут со своей большой семьей буду, а тебе еще ее надо искать, эту семью. Иди в Города Детей, там тебя хорошо примут. Они всех двуногих хорошо принимают. Будь счастлив!
— Как ты сказал? Детей? Но я же взрослый!
Ответа не последовало. Только неподалеку поскакали в широкую степь три жеребца: два караковых и чалый. На шеях у них были цветочные гирлянды, вместо недоуздков — шапочки из ремешков с живыми разноцветными искорками, вставленными в места переплетений. Я махнул рукой, приподнявшись, — они заржали в ответ.