— А это самое… чувство юмора у меня, пожалуй, и завалялось где-то в глубине души, но у нее — я потрепал Дюрьку по головке — у нее с этим полный швах.
— Ага, — подтвердила Дюрька, — это потому, что мы — потерпевшие кораблекрушение. Какой багаж у нас пропал, если бы вы знали! Тут не до смеха.
Девушка с самым невозмутимым видом показала нам на выход:
— Вот, выходите на причал и езжайте куда вам вздумается. Весь флаер от вас ходуном ходил, чуть оболочка от внутреннего меха не лопнула, а туда же — юмора у них нет!
Я перепрыгнул на причал — мы снова приводнились на озерцо, но вполне обозримое. Виден был и еще один дирижабль, сдутый и свернутый. Потом я пересек площадь.
Невысокие здания, приветливые, как детский рисунок, были наполовину скрыты деревьями, газоны расстилались передо мной, покачивая тысячами цветочных головок. Вся площадь вокзала была в цветах, их рассекали мощеные мраморным щебнем тропинки. Узкое шоссе, которое шло от озера, на уровне щиколоток было огорожено цепями. По нему раскатывали велосипеды, волоча за собою теплый бриз. Гирлянды плюща, дикого винограда, клематисов, роз и душистых огурцов свисали с балконов и затягивали окна, обвивали мрачные кроны туй и кипарисов, цеплялись за стволы эвкалиптов и выплескивались под ноги. Люди здесь были в основном молодые, нарядно одетые и целеустремленные: мне показалось удивительным и контрастирующим со здешней разнеженно-курортной средой полное отсутствие фланёров — и детишек. (Дэн разика два брал меня малышом в модный и дорогой санаторий: это потрясло, отпечаталось, но оказалось не моим стилем жизни.)
Вопреки моим опасениям, реагировали на меня не очень: кто-то дружелюбно улыбался Дюрьке, кое-кто поднимал брови с легким удивлением. Подойти не пробовали. Спасибо, а то прошлый разок я чего-то недопонял относительно сатирического эффекта и боялся, что на нас будут пальцем указывать.
Так я и шел, единственный в этом парадизе не у дел. Народ заходил в дома и выходил оттуда, укатывал куда-то на велосипедах, которые стояли на тротуаре, смирно дожидаясь своих хозяев, перебрасывался репликами.
Где-то в полумиле от аэровокзала я увидел первую толпу бездельников. Человек двадцать окружило парочку юных, от силы пятнадцатилетних уличных танцоров в испанских костюмах. Па их танца были на редкость грациозны, ритм — безупречен: девочка отщелкивала его на кастаньетах с колокольцами, мальчик отбивал на гитарной деке, одновременно наигрывая простую мелодию. Мы с Дюррой остановились тоже: я был почти заворожен вспышками и кружением огнистого шелка, лент и кружев на фоне черного бархата.
Музыка оборвалась. Мальчик ухарски бросил лаковую широкополую шляпу нам под ноги, и в нее посыпались то ли монеты, то ли жетончики. Черт! Я и не думал о такой оказии. К счастью, у меня в одном из карманов куртки нащупалось что-то квадратное и плоское, и я швырнул его в сомбреро.
Конечно же, девочка мигом ухватила квадратик и уставилась на него, потом на меня. Люди расходились.
— Щас притянут к суду как фальшивомонетчиков, — прошипела на ухо Дюрька.
— Красивая медалька, но ведь это не детские деньги, — сказала мне танцорка. — Это скорее кулон, с дырочкой для ремешка. Вы ведь новичок у нас, я угадала?
— Ну да. Ты прости, я и взрослых денег пока не заработал. И заплатить не мог, и отойти — так вы мне понравились.
— В расчете! — воскликнул мальчик. Понимаете, нашим взрослым если и платят деньги, то только ради нас, чтобы они показывали нам, что им нравится и насколько. Пока мы сами не вполне до этого дозрели. Не слышали, что сказал тот дядюшка, ну, который первым отошел? Что настоящее фламенко — это когда уже нет ни приемов, ни грации, ни звучания, а одна обнаженная плоть танца.
— Но до того надо все пройти и превзойти. Не требуют от семени, чтобы оно имело форму ствола, и от ствола хлебного дерева, чтобы он рождал сайки с изюмом, — пошутил я.
— Как славно вы говорите. И змея у вас тоже славная и очень красивая, — сказала девочка. — Можно потрогать, она не укусит?
— Нет, конечно, — сказала польщенная Дюрька. — Особенно если человек добрый и вкусненьким угостит.
— Вот погодите: я освоюсь, найду себе занятие и начну для вас монету чеканить, — сказал я, игнорируя намеки моей ручной скотины в надежде, что и они пропустят их мимо ушей.
— О, так вы сюда надолго? Замечательно, ведь вы оба пришлись нам по душе. Такие необыкновенные… Можно с вами познакомиться? Мы — Элиезер и Миранда, Эли и Мирра.
— А я Джошуа. Слушайте, мне тут кое-кто намекнул, что в этом Городе Детей истинная разменная монета — юмор. Мы что, естественный источник смеховых колик или я превратно понял?