Но особенно умилила меня комнатка ближе ко входу, предназначенная для домашнего животного: с мягкой, гладкой, прочной и особо гигиеничной обшивкой, которая «дышала», с затянутым упругой сеткой окном, чтобы животное смотрело в него без опасения выпасть наружу и не скучало. Я запустил туда полусонную Дюрьку, налил ей в посуду молока, искрошил банан и взял клятву, что она не будет возникать, если горничная придет без меня с комплектом чистого постельного белья. А сам отправился на выгул и разведку рабочих мест: как-то стыдновато было получать сразу такой жирный аванс. Девушка посоветовала мне зайти в какой-то консультационный или координационный центр в самой школе, это за рекой, близко, даже пешком дойдете.
— Там что, ваше начальство? Командиры? Преподаватели?
— Преподавателей мы выбираем сами, по конкурсу. Хотя предлагает его и устраивает наш Центр: пожалуй, он и в самом деле командует, — задумчиво проговорила она. — Штук двадцать будущих выпускников, которых мы же и выбрали. Ведут учет нашим пожеланиям; когда и чему хотим учиться, где и когда работать. Они неплохо справляются, теперешние. Задаются вот немного.
Я медленно шествовал по направлению к резиденции их Центра, то и дело спрашивая дорогу, но больше впитывая новые впечатления. Раза два меня прокатили на велорикше, кроме того, одарили бутоньеркой, очень идущей к моему воротнику, угостили нежнейшим и «абсолютно некалорийным» мороженым, а потом булочкой, которая не только называлась калорийной, но и с присыпкой оправдывала это название. Я был взрослый — следовательно, особа привилегированная; чужак — значит, привилегированная вдвойне. Пейзаж теперь кишмя-кишел малолетками в возрасте моих новых знакомцев и даже еще младше, и чем дальше, тем больше они задавали тон. Въезжали чуть ли не на проезжую часть со своими дармовыми пирожками и напитками, срезали цветы, которые грозили вот-вот увянуть или просто выпадали из всеобщей гармонии, и ставили в высокие вазоны; стригли газон и отмывали плитку тротуара от грязи, скорее воображаемой, чем действительной. Ибо чисто тут было до невозможности. На каждом углу или перекрестке стояла закрытая беседка, где можно было избавиться от обертки, пустой пачки или грязного платка, а заодно и от того дрязга, что время от времени скапливается в твоих внутренних органах.
Однако пока я еще не дошел до заречья или, лучше сказать, междуречья (основная часть республики расположилась в дельте реки, впадающей в озеро, и представляла собой остров), все еще было в пределах нормы, даже растения. Здесь же юные хозяева были не на приработках, а у себя дома и потому не в пример более разнузданны.
Первое, что я узрел — парочку семилеток, поливавших цветы из шланга; вернее, поливал один, а его напарник периодически пытался выхватить орудие труда из рук сотоварища. Вода щедро орошала их самих и прохожих, но никто почему-то не протестовал и не обижался. Кусты здесь подстригали, судя по творческому почерку, либо они же, либо их братья по духу: бордюры цветников и кайма аллей были с минимальными травмами для растений превращены в клубки драконов и шеренги инопланетных чудищ. На покрытых дерном спортплощадках сражались в «высокий» и «низкий» мяч. Во время первой игры пачкались в основном руки и лица, в процессе же второй игрок имел шанс вываляться во влажной грязюке с ног до головы, потому что брать подачи приходилось на уровне земли. Трава была так хорошо выдрессирована, что и в такой переделке оставалась яркой и невредимой, едва пригибаясь, чтобы сразу выпрямиться.
Еще дальше несколько сопляков обихаживало штамбовые розы: дело серьезное и вольностей не терпящее. Сзади них был пластиковый купол, под которым на больших белых плитах стояли плетеные столики и стулья. Между посадочных мест рос буйный укроп, почти их закрывая. Называлось это заведение вегетарианским кафе «Навуходоносор», каковой царь был изображен на вывесках двояко: на указателе — в виде кедра со всем кафешантанным меню в широких ветвях, над аркой входа — на четвереньках с пуком эстрагона во рту. Почти по Библии, однако.