Он стал стариком.
Дэвид отошел от штурвала и приблизился к окну. На мостике не было никого, кроме него. Он автоматически сунул руку в карман форменного пиджака и нащупал там нечто знакомо-бумажное. Так и есть — фотография. Только теперь она выглядела иначе: обрела краски и новизну. Дэвид узнал, что шарик в руке девочки зеленого цвета.
Снизу доносился непрекращающийся гул. Там шла свадьба. Странным образом торжество повторяется каждую ночь, и Дэвид уже начал привыкать к шумной гулянке, пьяным выкрикам, звону бокалов и примитивным песням под «живой» аккомпанемент. Единственное, чего Дэвид не слышал раньше — выстрелов.
Внизу стреляли.
Кейт и Питер подробно рассказали о своих путешествиях, но Дэвид с горестью понял, что не готов умереть. Он понятия не имел, как погиб капитан, но не хотел это узнавать. Из зала торжеств доносились стрельба и перепуганные крики, несколько людей выбежали на палубу, зовя на помощь.
Дверь не выдержит. Она здесь скорее формально, чем для того, чтобы выполнять свою прямую обязанность. Зачем-то сунув фотографию в журнал, Дэвид побежал искать надежное укрытие. Он не знал, каким образом снимок оказался в судовом журнале, но что-то подсказало, что капитан положил его туда по другой причине. Он вряд ли стал бы, как крыса, бежать со своего же корабля.
А Дэвид бежал.
К чему героизм? Он не капитан, а, значит, не должен принимать смерть с высоко поднятой головой. Дэвид не собирался умирать молодым. Даже в безумном видении. Бросив мостик, он стал судорожно метаться по палубе в поисках места, где можно схорониться и переждать резню.
Возможно, он ведет себя, как трус. Наверное, Питер и Кейт так бы подумали. Но их здесь нет. Люди, которые пытаются выжить, давно мертвы. Все происходит не по-настоящему. По словам друзей, смерть очень ощутима. Дэвид не благородный рыцарь, поэтому собственная жизнь имеет для него наивысшее значение.
Мысли, оккупировавшие мозг, принадлежали ему. Не капитану, чью роль он играл, а ему самому. Дэвид не знал, кем был глава этого судна, но точно не трусом.
Гордость и чувство достоинства давно отправились в известное место. Дэвида обуял страх. Чудом оставаясь незамеченным, он пробрался в шлюпку, висящую на крепких тросах над палубой. Забрался под брезент и затаился. Шум продолжал нарастать. Выстрелов и криков стало больше. Стреляли уже совсем рядом. Тело старика еле дышало после пробежки и проникновения в лодку. Кости сковала боль, сердце будто собиралось выпрыгнуть.
Дэвид понял, что задыхается. Под брезентом было душно, но он не решился приподнять край хотя бы на сантиметр. Залег на дно, положив голову на перекладину, и застучал зубами от страха. Понадеялся, что это состояние пройдет, стоит лишь немного отдохнуть. Но ничего не прошло. Только усугубилось. Боль в костях стала сильнее, а воздуха почти не осталось.
Снаружи творился хаос. Дэвид всем нутром пожелал выбраться из лодки и глотнуть порцию свежего воздуха, но так и не смог решиться. Постепенно шумы утихли, но только в его ушах. В конце концов, и вовсе замолкли.
Почти до самого вечера Питер, Кейт и Милана пытались разбудить друга. Толкали его, плескали в лицо водой и даже били. Никакого толку. «Мы должны подождать» больше не работало. Никто не находился в отключке так долго. Что-то пошло не так.
Девушки уже не кричали, — они плакали. Уставшими руками тормошили друга, но бесполезно — он не подавал признаков жизни. Когда время стало клониться к вечеру, Питер, достав из кармана помятую пачку, вытащил из нее сигарету и закурил.
— Хватит, — велел он подругам неожиданно твердым голосом. — Он мертв.
Никто не захотел верить. Сам Питер не захотел. Но с фактом не поспорить. Необязательно быть доктором, чтобы понять очевидное. Дэвид увидел что-то особенное, и это его убило. Несмотря на то, что Питер не слишком хорошо с ним ладил, все же тот был его братом. Пусть не родным, но братом.
Друзья никогда не узнают, что видел Дэвид. Не узнают, что его погубило. Может, позже, но не сейчас.