***
Вернувшись в дом, мы помогли готовить ужин. Время от времени из комнаты доносилось бормотание Ксандера. Из-под двери выскальзывали слова. Кости и огонь. Пусть он и безумен, но четко видел то, во что взрыв превратил наш мир. В кости и огонь.
— Сколько вы уже здесь живете? — спросила я у Салли, помогая ей ощипывать тушки голубей. С каждым рывком за перья сероватая плоть натягивалась, оставляя на пальцах липкую пленку.
— Годы. Десятилетия. Сложно следить за временем в таком возрасте.
«Провидцам тоже тяжело за ним следить», — хотелось мне сказать. Меня без спросу швыряло из одного времени в другое. После каждого видения я задыхалась, очнувшись, словно будущее было озером, в которое я ныряла и потом выныривала на поверхность настоящего.
— Порой я думала уйти отсюда. Этот остров — не место для старухи. Раньше я могла спуститься на берег и порыбачить. Нынче только расставляю силки да выращиваю что могу. Картошка до смерти надоела. Но здесь безопасно. Синедрион ищет хромую старуху. Мне кажется, вряд ли они сочтут, что я здесь.
— А ваш близнец?
— Посмотри на меня. И, поверь, я старше, чем выгляжу. Без сомнения, Синедрион добрался бы до меня посредством близнеца, существуй во времена нашего разделения система регистраций. Но тогда ее и в проекте не было. Нас не записывали так, как сейчас. И где бы Алфи сейчас ни был, ему хватает ума не высовываться.
Она встала и подошла к печи. Проходя мимо Дудочника, потрепала его по широкому плечу. Когда он впервые явился сюда ребенком, его рука, наверное, была такой же маленькой, как у нее. Может, даже еще меньше. Теперь Салли пришлось выпрямиться, чтобы достать до его плеча, и ее рука на нем казалась присевшим на сук мотыльком.
За ужином Ксандер сидел на другом конце стола, болтая ногами и глядя в потолок. Дудочник разделывал голубей, отрезая крылья длинным изогнутым ножом. Наблюдая за ним, было сложно не думать, сколько ножей перебывало в его руке. Что он видел, что он делал.
Но еда вернула мне чувство реальности. Салли начинила голубей шалфеем и лимоном, и мясо получилось мягким и сочным. Оно совсем не походило на то, что мы ели в пути, быстро поджаренное на костерке — снаружи подгоревшее, внутри сырое и с кровью. Мы не разговаривали, пока на столе не осталась кучка костей, а в небе не засияла луна.
— Дудочник рассказывал, как вы стали лазутчицей в Синедрионе, — обратилась я к Салли. — Но не говорил, почему перестали ею быть.
Салли не ответила.
— Их разоблачили, — сказала Зои. — Не Салли, а двух других лазутчиков.
— И что с ними сталось?
— Их убили, — отрезал Дудочник, вставая и начиная собирать тарелки.
— Синедрион? — не сдавалась я.
Зои поджала губы.
— Он этого не говорил.
— Зои, — предупредил сестру Дудочник.
— Синедрион бы непременно это сделал, — произнесла Салли. — Они настолько ненавидели лазутчиков, что точно не оставили бы их в живых, даже закончив выпытывать сведения. До Лахлана они не добрались — он успел отравиться. При каждом из нас были капсулы с ядом, которые следовало проглотить в случае поимки. Но Элоизу обыскали и отобрали яд.
— И что с ней случилось?
Дудочник замер с тарелками в руках. Он и Зои, не отрываясь, смотрели на Салли, а Салли — на меня.
— Я ее убила, — наконец сказала она.
Глава 10
— Салли, — тихо произнес Дудочник. — Тебе необязательно об этом говорить.
— Мне не стыдно, — возразила она. — Я знаю, что ее ожидало. Пытки были бы хуже смерти, намного хуже, и в итоге ее все равно бы убили. Мы все прекрасно знали о риске. Мы были сердцем всей разведывательной сети — расколись мы, и половина Сопротивления бы пала. Все наши контакты, безопасные дома, сведения, которые мы собирали и передавали годами. Это была бы катастрофа. Именно поэтому мы всегда держали капсулы с ядом при себе.
Салли по-прежнему смотрела на меня. Мне хотелось ей сказать, что я понимаю. Но она явно не нуждалась в моем понимании. Не искала прощения, ни моего, ни чьего-то еще.