Выхода не было — но был выбор.
Выбор у меня был такой: жить долгой, жалкой жизнью или обрести свободу, которую никто уже не может у меня отнять. Вновь не могу объяснить, как это случилось, но я вдруг увидел эту дорогу, уводящую в темноту; отчего-то я чувствовал, что если захочу вернуться с того света, то вернусь непременно. Я думал над этим планом один вечер, всего один вечер: смотрел на вечернюю звездочку в небе, на качающиеся лесные верхушки — и наконец решился.
Я отправил Анну к ее родственникам на другой стороне деревни, сказав, что пойду работать в замок, чтобы выпросить милости для нас у маркиза. Милости… Она поверила — и честно не искала меня эти несколько недель. И вот что я сделал: заперся в своей избе, занавесил все окна, чтобы все думали, что хозяин ушел куда-то, и перестал выходить на улицу. В избе не было еды — к вечеру третьего дня я начал ощущать голод. Мы, крестьяне, к голоду привычны — и провести неделю без еды мне не однажды в своей жизни доводилось. Но теперь я и воды не пил. К концу пятого дня я так ослаб, что лег на полати и лежал. Два или три раза я слышал стук в дверь — меня искали родственники и соседи — но я не подал виду, что я здесь. Так я лежал, проваливаясь временами в обморок, и боролся с желанием выйти наружу, попросить еды и воды, вернуться к жизни. Прошло две недели, избу мою оплели пауки, по мне бегали крысы — я даже не отгонял их.
И вот пришло утро двадцатого дня, и вдруг мир начал желтеть и сделался как-то странно тускл; вот тогда я понял, что осталось ждать совсем недолго. Шли часы, и комната вокруг меня погружалась во мрак — то был мрак совсем особенный — не просто отсутствие света. Я чувствовал, что больше не ощущаю своего тела, и все, что я когда-то помнил, тускнеет и гаснет. И вот наступила ночь — и не было больше ни избы, ни мира вокруг меня, ни самого меня. И наступило утро, и тогда я встал со своей постели, отпер двери и вышел на стук.
На пороге стояла Анна; увидев меня, бедная девочка от страха закрыла лицо руками.
— Не бойся, Анна! — сказал я каким-то странным, глухим голосом. Тут я глянул на свои руки впервые — и увидел их: руки мертвеца, желтые и сухие. Я подошел к кадке с водой, что стояла во дворе, и увидел в ней свое отражение: тусклые глаза, бесстрастное лицо, бледное, ни кровинки.
Анна беззвучно рыдала.
— Ничего, — сказал я. — Не плачь: прежнее ушло. Маркиз не заберет тебя никуда…
И в тот самый миг я увидел на горизонте четыре быстро движущиеся точки — маркизовы слуги-волки, они двигались сюда. Но я-то уже неплохо приготовился к их появлению, да к тому же не чувствовал ни страха, ни тревоги.
Не знаю почему, но животные нас боятся — не то что многие люди, которые уже давным-давно привыкли. Волкам, наверное, понравился трупный запах, от меня исходивший, но когда они увидели саму их жертву, то остановились, поджав хвосты, и уставились на мое лицо, словно способны были понять, что имеют дело не с человеком.
И тогда я поднял лежащий в сенях топор и броском расколол череп первому волку. Ты знаешь: мы хорошие воины. В первую очередь оттого, что ничего не боимся и не волнуемся, когда бьемся. Второй прыгнул на меня, а я вцепился ему в шею и с такой силой повернул его башку, что сломал ему шею.
Еще один волк трусил напасть на меня; то подбегал, то отскакивал. Я наступил ему на переднюю лапу; он робко схватил меня за руку зубами — а я затолкал ее поглубже ему в пасть и смотрел, как он задыхается и издыхает.
Четвертый волк бросился прочь, поджав хвост, но его, как и первого, настиг удар топора. Трупы серых разбойников, которых мы когда-то так боялись, теперь лежали у наших ног, и не было больше никакой милости к этим тварям — ни на земле, ни на небе.
Так и стояли мы — Анна, насмерть перепуганная, и я, спокойный, бесстрастный мертвец.
Тогда я чувствовал страшную пустоту. И желал только одного: чтобы у меня были слезы. Но их уже не осталось.
Анна теперь живет неподалеку от нашего города, в лесу. Хотя и до сих пор жива. Она вновь замужем — смерть ведь разводит, и наш брак более не существовал; я иногда прихожу в ее новую семью, играю с ее детьми, выпиваю с ее новым мужем — хотя уже давно не испытываю никакой жажды…
— Страшна твоя история, — сказал Рональд, подошел к дереву и уткнулся лицом в шершавую кору — а грудь его разрывали рыдания. Что-то умерло в этой Вселенной, что-то знакомое ему с самого детства. Должно быть, надежда, что все закончится хорошо. Уже не могло закончиться хорошо, если хоть где-то в мире происходили такие вещи…
И тут он не выдержал и принялся плакать, как был — в кольчуге и с дурацким мечом на перевязи, упав на землю. Казалось, для такого количества слез его глаза слишком узки — лицо его было все в грязи, по которой он бил кулаками, внутри тела словно распространялся яд, отравляя его легкие и мозг нестерпимой горечью.
— Я покажу тебе Муравейник, — сказал Мишель.
— Зачем? Отчего? — Рональд поднял мокрое и красное лицо.
— Оттого, что я чувствую, что избавление наше близко. Оттого, что у тебя редкостная душа: ты человек благородного звания, дерзнувший действительно оказаться благородным. И вот еще отчего — но об этом молчи, не рассказывай никому из наших — чтобы ты уничтожил Муравейник.
Рональд встряхнул головой, отказывавшейся что-либо понимать.
— Люди должны быть живыми, а мертвые пусть сами хоронят своих мертвецов, — убежденно говорил Мишель. — Мы слишком алчны, слишком сильно хотим затащить всех в свои ряды. Из добрых побуждений, разумеется: большинству мертвецов и правда кажется, что так будет лучше, что люди обретут свое счастье в смерти. Ты не знаешь, о чем говорят в Муравейнике: там давно уже строят планы истребить жизнь, умертвить всех — ив деревнях, и в городах. Смерть не знает страданий, смерть не знает разницы между богатым и бедным, сильным и слабым — но и настоящего счастья она тоже не знает. Вот почему я был против того, чтобы Анна последовала за мной — а ведь она хотела! А остальные — остальные будут только рады, если переселят свои семьи, всех своих потомков до седьмого колена во мрак Муравейника, в мир теней. Я специально послал освобождать Эмиля именно вас, живых — надеялся, что, глядя на вас, он поймет, что и живые чего-то стоят и не станет завидовать нашему образу жизни… Но все оказалось тщетно.
— Спасибо тебе, — сказал Рональд. — Угроза нависла над нашим миром, над всеми нами… Я чувствую страх…
— Мало ли их было, угроз? — усмехнулся Мишель. — Завтра пустимся в путь, сообщи Иегуде. Шесть дней занимает дорога.
И зашагал прочь, не попрощавшись. Рональд побрел вдоль реки, пытаясь вновь увидеть загадочного человека, каждый раз предсказывавшего ситуацию намеком на пословицу.
Человек уже пропал куда-то, зато там, над рекой, среди камышей он увидел чудесную, красивейшую девушку с прелестной фигуркой. Лицо ее было закрыто густой вуалью, и даже руки были в белых перчатках — так что он сперва даже испугался: а не маркиз ли решил сыграть над ним очередную дурную шутку? Но сердце подсказывало ему иное — и он спустился к воде.
— Сэр Рональд! — воскликнула она.
Как можно было не узнать этот чудесный голос, правда, отчего-то несколько сипловатый и непривычно звучащий!
— Я знал, что вы не уедете! — воскликнул рыцарь — Я мечтал о вас, грезил во сне — всю эту неделю, что мы знакомы!!
— Но я вас не знаю, — поспешно произнесла девушка. — Я только слышала о вас… я простая служанка из замка Сквайра!
Голос ее был подобен плачу, но душа графа сгорала столь сильным огнем, что он, увы, не заметил этого.
— Служанка, красивая, как принцесса! Служанка, прелестная, как богиня! — на Рональда даже вдохновение нашло, хоть и несколько неуклюжее.
Она испуганно отодвигалась, но рыцарь был преисполнен решительности.
— О дивная дева! — воскликнул Рональд. — Дай мне увидеть твое лицо, ибо стан, сколько я наблюдаю, чудесен.
Он обхватил ее одной рукой, внутренне стыдясь своего поступка, а другой снял с ее головы шлем, явив миру, как и ожидалось, лицо Роксаны.