А значит, эволюция привела бы к возникновению добра, красоты и любви — неизбежно. Со дна темного болота, наполненного музыкой перетекающих в клетках химических веществ, по липким стенам колодца, ведущего из тьмы безжизненной каменной пустыни, какой бывает всякая планета в начале своего срока, к дневным лучам поднимается Она, Любовь, и ничто не в силах остановить ее полет к небесам.
Любовь, что движет солнце и светила.
И это открытие заставило Рональда сделать шаг назад и закрыть дверцу.
Тут он услышал голоса, раздающиеся с поверхности.
— Иду, иду, — крикнул Рональд, — и вмиг взлетел по лестнице на самый верх.
— А я уж думал, ты там так и останешься, — сухо сказал правитель Эбернгард.
Могучий дуб, словно гигантская водоросль, шумел на ветру, переливаясь тысячей серебряных монет-листьев.
ГЛАВА 20
Гнидарь и Полифем
Впервые за долгое время Рональд не чувствовал себя иждивенцем, лишним ртом, лентяем и бездельником — миссию он выполнил с блеском: Муравейник отыскал, короля Эбернгарда спас. Однако вместо радости он чувствовал лишь страшную усталость — масса нерешенных загадок появилась на месте решенных, точно дюжина голов вместо срубленной одной у легендарной гидры.
— Я очень хочу спать, хочу спать, — бормотал рыцарь совсем по-детски, пытаясь убаюкать себя. Только тонкий плащ отделял его от мокрой земли, с нависшего над головой куста падали вниз крупные капли, подаренные растению недавно прошедшим дождем.
Граф искренне завидовал королю Эбернагарду: тот спал в шатре, специально для этого случая сооруженном из бархатной материи, похищенной разбойниками, наверное, у какого-нибудь несчастного купца. Странно: к королю все, кроме Полифема, относились с глубоким почтением — даже самые отъявленные воры и убийцы. Они старались поскорее испариться из его поля зрения, считая себя, видимо, недостойными столь большой чести, как даже быть увиденными им, остаться в его памяти как зрительный образ без имени, характера и жизненной истории.
Вновь обретенный отец, как назло, недолго с ним пробыл: ускакал в Рим вымаливать прощение для восставших — благо с Арьесом был на короткой ноге. Иегуда где-то бродил, казалось, снедаемый сомнениями. После того, как они выбрались из Муравейника, он сделался молчалив, словно оставил там что-то дорогое сердцу. Вот Полифем, напротив, был весел, пугал своих товарищей, и особенно крестьян, скабрезностями, отпускаемыми в адрес короля.
Над отрядом тяготело нечто вроде проклятия: бывалые разбойники, привыкшие к лесу, как иной горожанин привыкает к своей меблированной квартире, свежеиспеченные тезеи — Рональд и Иегуда, прошедшие самый сложный на свете лабиринт почти без единой царапины, — все они вдруг заблудились в этой непроходимой чаще. На лес обрушивались то дожди, то град, а то вдруг начинали желтеть и падать листья, словно на дворе был не май, а октябрь. Рональду казалось, что это Муравейник выпускает под землей свои хищные щупальца, и там, где они протянулись, природа чахнет и умирает.
Впрочем, умирала не только природа: позавчера трое крестьян захлебнулись в болоте, непонятно как оказавшемся на пути отряда, а сегодня двое разбойников, ушедших на охоту, были найдены на дереве, с которого они, очевидно свалились: если бы они просто упали, то, разумеется, не разбились бы, но каждому из них случилось напороться на острые и толстые ветки дерева — да так и остаться там навсегда.
— Ничего, ничего, — бормотал Полифем. — Мертвячкам подкрепление будет, повидаемся с вами, ребята…
И запевал во все горло песню:
Но видно было, что он только пытается взбодриться и не дать отряду совсем уж упасть духом.
Кап! кап! — капли били, словно в бубен, в большой лист над головой у Рональда. Рыцарь приподнялся на локтях и осоловелыми глазами уставился на режущихся в самодельные карты двух бородатых мужиков.
— Не спится, барин? — добродушно спросил тот, что постарше. — Иди с нами в картишки!…
Рональд не ответил.
— Мотри! — крикнул мужик, вскакивая. — Лиса!
Между кустов мелькнула бурая тень. Оба крестьянина, радостно улюлюкая, помчались за ней.
— Жене на воротник! — кричал первый.
— Детям на подгузники! — орал второй.
— Справа, справа забирай! — азартно вопил первый.
— Одерживай! Одерживай! — надрывал глотку второй.
— Не вижу ее! — первый.
— Потерял из виду! — второй.
Возбужденные вилланы промчались мимо и исчезли в кустах.
Рональд медленно проводил их взглядом и поднял глаза.
Прямо перед ним на толстом суку дерева стоял маркиз, стоял на всех четырех ногах, кроваво-красной своей окраской изображая ту лисицу, за которой погнались крестьяне. Череп его скалился, карие глаза, страшные в этих лишенных век глазницах, тоже улыбались. Манера была та же самая и даже мышцы вокруг глаз собрались в некое подобие «гусиных лапок».
А затем он прыгнул — столь стремительно, что Рональд не успел и меча обнажить; красная тварь сбила рыцаря с ног и прижала к земле, забирая в толстые кольца кишок. Умереть от отвращения — в ту долю секунды, когда наш бедный герой осознал, что происходит, это показалось ему единственным выходом.
— Эй! — крикнул крестьянин, с ходу кидаясь и тыча вилами в спину маркизу. Его сгубило вот что: он соображал, как бы ткнуть, чтобы не попасть в Рональда. Но пока он думал, маркиз ударил его ногой в грудь с такой силой, что виллан отлетел и шваркнулся о дерево. И больше не встал — Рональд этого не увидел, но надобности в том не было. На крик бежали еще два крестьянина: один махнул в воздухе топором, но маркиз извился в воздухе и подставил под удар Рональда. Лезвие скользнуло по наплечнику, оставив вмятину. В следующий миг маркиз уже душил несчастного своим тонким кишечником, бил по щекам лепестками розовых легких.
Омерзение: в это слово можно уместить все чувства Рональда в то время, как он лежал на липкой траве, придавленный грудой маркизова тела. Он даже сопротивляться не мог: настолько велико было его отвращение. Наверное, то же самое чувствует насилуемая разбойником барышня из хорошей семьи, всю жизнь читавшая романы.
Но это он подумал уже в следующий момент, когда вдруг увидел синее небо. Маркиза на нем уже не было: он куда-то исчез. Рональд вскочил на ноги, пошатываясь, и выхватил меч. Но необходимости в том не было: маркиз уже прыгал вверх по веткам дерева, как самая настоящая белка или рысь.
— Стой, тварь! — раздался голос. Рональд обернулся и увидел Гнидаря, бежавшего к дереву. Вмиг он поднял арбалет и стал прицеливаться.
Маркизу не повезло: дерево, на которое он взобрался, стояло довольно далеко от других и уйти по веткам в лес он не мог. Гнидарь выстрелил и сшиб листья совсем рядом с тем местом, где сидел его отец. Он принялся спешно заряжать арбалет следующей стрелой.
— Прощайте, дурачье! — захихикал маркиз и вдруг раздул свои легкие, превратив их в подобие воздушного шара. Вслед за этим он взмыл над деревом и медленно полетел.
Рональд не к месту вспомнил, что если легочные пузырьки растянуть, можно покрыть ими целый ипподром. А потом понял, что за летательный аппарат наблюдал он над замком Сквайра в ночь битвы с кентаврами.
— Тварь, — спокойно сказал Гнидарь и дернул крючок.
Маркиза бросило в сторону, перевернуло. Из его пробитых легких выходила, завывая человеческим голосом, реактивная струя. Едва успел уцепиться злосчастный чародей за дерево и кое-как повиснуть.