Она с демонстративно-страдальческим вздохом проигнорировала звонок. Вернуться. Вернуться к спорной меже, к князю Репнину, в уютный и детерминированный XVII век. Но телефон завибрировал снова. Настойчиво. Бесцеремонно. Старушка-смотрительница, похожая на седую сову, оторвалась от вязания и метнула в ее сторону два острых, как спицы, луча осуждения.
Сдавшись, Генриетта грациозно, но стремительно схватила телефон и, стараясь производить не больше шума, чем моль, выскользнула в гулкий, пахнущий сыростью коридор.
— Слушаю, — бросила она в трубку с плохо скрытым раздражением профессора, которого оторвали от гениального открытия ради вопроса «спишь?».
— Генриетта Иосифовна Штангенциркуль? — раздался в ответ сухой, лишенный интонаций мужской голос.
— Она самая. Чем обязана?
— Вас беспокоит нотариус Свешников Игорь Борисович. Звоню вам по поводу наследственного дела ваших покойных бабушки, Келлер Августы Генриховны, и ее друга, Серова Степана Матвеевича.
Генриетта замерла, прислонившись плечом к холодной, облупившейся стене. Год. Прошел ровно год и две недели. Год с того страшного, сдвоенного удара. Сначала звонок о Степане Матвеевиче — «дяде Стёпе», как она его всегда звала, ворчливом гении с руками в мазуте. А через несколько часов — из дома, о бабушке. Сердце. У обоих. Словно две свечи, догоревшие в унисон.
Год скорби, который Генриетта, верная себе, превратила в проект. Она структурировала горе. Разобрала бабушкину квартиру с методичностью архивариуса, каталогизируя каждую фотографию, каждую книгу, каждую выцветшую открытку. Она отмыла, упаковала и раздала вещи. Она провела этот год в работе, как в убежище, зарывшись в пергаменты и фолианты, пытаясь заслониться от хаоса утраты единственным известным ей способом — погружением в чужое, упорядоченное прошлое. И вот теперь, когда боль наконец превратилась в тихую, светлую печаль, когда она снова обрела равновесие — этот звонок.
— Я вас слушаю, — сказала она более спокойно, но настороженно. — Насколько мне известно, все формальности были улажены еще в прошлом году.
— Не совсем, Генриетта Иосифовна, — в голосе нотариуса прорезалась нотка интриги. — Дело в том, что ваши бабушка и Степан Матвеевич оставили особое, совместное завещание. И в нем был пункт, согласно которому огласить его основную часть следовало не ранее, чем через год после их ухода. Цитирую: «...когда первая скорбь утихнет, и можно будет мыслить с ясной головой, а не под диктовку чувств».
Вот это было так похоже на них. На бабушку-историка, понимавшую ценность временной дистанции. И на дядю Стёпу-инженера, который во всем искал точность и правильные условия для запуска механизма.
— В связи с истечением указанного срока, — продолжал нотариус, — я должен исполнить их волю. Вам и второму наследнику, внуку Степана Матвеевича, Серову Трифону Тимофеевичу, надлежит явиться ко мне в контору завтра в одиннадцать ноль-ноль.
Трифон Тимофеевич... Генриетта смутно помнила какого-то чумазого мальчишку, который вечно крутился в гараже дяди Стёпы, когда они приезжали в гости на дачу. Мальчишку, от которого пахло бензином и который отвечал на все вопросы односложно. Имя казалось ей ужасно неблагозвучным, каким-то основательным, чугунным. Трифон. Тимофеевич.
— Это обязательно? — спросила она, думая о своей конференции, о недописанной статье.
— Генриетта Иосифовна, — голос нотариуса стал почти строгим, — судя по характеру оставленных вам предметов, это не просто обязательно. Это только начало. Так что будьте добры, не опаздывайте.
Он повесил трубку.
Генриетта медленно опустила телефон. Она стояла в гулком коридоре, глядя на пыльную полоску света, падавшую из приоткрытой двери читального зала. Мир, такой понятный, такой расчерченный на ровные, предсказуемые квадраты, вдруг снова дал трещину. И в эту трещину заглядывало что-то новое, неизвестное. Завещание, отложенное на год. Совместное. И этот... Трифон Тимофеевич.
Она вернулась на свое место, но магия исчезла. Строчки на старинном листе снова стали просто каракулями. Она смотрела на них, но видела перед собой не князя Репнина, а вопросительный знак. Огромный, жирный, нарисованный грубой, неумелой рукой. Ее идеально выстроенный график на завтра был безжалостно уничтожен. А хуже всего было то, что ее внутренний штангенциркуль, ее верный инструмент познания мира, столкнулся с величиной, которую не мог измерить. С последней волей двух самых близких ей стариков.