— Блестяще! — воскликнул фотограф, хлопая в ладоши. — Фактура есть! А теперь — история. Камера готова. Представьте. Вы приехали на ярмарку. Он только что заключил выгодную сделку. Она рада за него, но немного устала от шума и толпы. Он замечает это и хочет ее порадовать. Действуйте!
Они встали перед камерой. Генриетта чувствовала себя полной идиоткой. Сердце колотилось. Она не знала, куда деть руки, как смотреть, что делать. Трифон, казалось, был спокоен.
Он сделал первый ход. Он шагнул к лотку с товарами, который был частью декорации, взял расписную шкатулку и протянул ей. Это был его «подарок».
Генриетта должна была отреагировать. Она подняла на него глаза. И впервые посмотрела на него не как на Трифона-сантехника, а как на своего «мужа»-купца. И увидела в его глазах не насмешку, а… игру. Он играл. И играл хорошо. В его взгляде была и гордость от удачной сделки, и нежность к своей «жене».
И она вдруг подыграла. Она не взяла шкатулку. Вместо этого она устало покачала головой и коснулась своего лба, изображая головную боль от шума.
Трифон понял ее без слов. Он нахмурился, отложил шкатулку. Затем шагнул к ней, взял ее руку (ее ладонь утонула в его большой, теплой руке) и посмотрел на нее с беспокойством и заботой. Затем он жестом показал в сторону — мол, пойдем отсюда, отдохнем.
Генриетта позволила увести себя. Она подняла на него глаза и… улыбнулась. Не своей обычной ироничной усмешкой. А настоящей, теплой, благодарной улыбкой. За то, что он ее понял.
— Снято! Гениально! — раздался за их спинами голос фотографа. — Я вам поверил! Я поверил каждому вашему жесту!
Они опомнились, словно вышли из транса. Трифон тут же отпустил ее руку. Неловкость вернулась, но она была уже другой. Это была неловкость после неожиданной близости.
Пока фотограф колдовал со своими пластинами в темной палатке, они стояли рядом и молчали. Генриетта не могла поверить, что она только что это сделала. И что ей… понравилось. Понравилось это безмолвное понимание, эта игра, в которой они действовали как единое целое.
— Вот, господа купцы, ваш портрет, — фотограф вышел из палатки, протягивая им картонку с еще влажным снимком.
На черно-белой фотографии, стилизованной под старину, они выглядели удивительно настоящими. Незнакомая купеческая пара из прошлого. Он — сильный и надежный. Она — изящная и умная. И было в их позах, во взглядах, которыми они обменивались, что-то неуловимо подлинное.
— А теперь — обещанный секрет, — фотограф протянул Трифону маленькую, свернутую в трубочку и перевязанную бечевкой записку. — Это вам от старых друзей. Просили передать тем, кто сможет рассказать историю без слов.
Трифон развернул записку. На ней каллиграфическим почерком было выведено: «Найдите в Вятке того, кто здесь чужой». И ниже — адрес Музея дымковской игрушки в Кирове.
Их ярмарочный спектакль окончился. Но они оба чувствовали, что только что сыграли самую важную сцену в своем путешествии. Сцену, где они впервые перестали быть просто попутчиками и стали, пусть и на несколько минут, настоящими партнерами.
Глава 9. Вятский секрет
Дорога от Нижнего Новгорода до Кирова оказалась испытанием иного рода. Не на прочность подвески или нервов, а на терпение. Трасса была узкой, перегруженной фурами, которые ползли со скоростью черепах, обгонять их было рискованно. Сельские пейзажи за окном сменились на однообразную лесополосу, усыпляющую и монотонную. Но в салоне их бледно-голубой «Буханки» царила новая, непривычная атмосфера. Неловкая.
Спектакль, разыгранный на ярмарке, оставил после себя странное послевкусие. Они словно случайно заглянули за ширму, отделявшую их публичные образы — «зануды-академика» и «простого работяги» — от чего-то более сложного и настоящего. Генриетта то и дело бросала на Трифона косые взгляды. Она пыталась соотнести образ молчаливого, самоуверенного сантехника с тем заботливым, понимающим «купцом», который так легко прочел ее усталость во взгляде. И эти два образа никак не хотели склеиваться.
Трифон, в свою очередь, тоже был погружен в свои мысли. Он был удивлен не столько тем, что Генриетта смогла так естественно подыграть ему, сколько той улыбкой, которой она его наградила. Это была не ее обычная саркастическая усмешка. Это была теплая, открытая, обезоруживающая улыбка, которая на мгновение полностью преобразила ее строгое лицо. И эта улыбка почему-то застряла у него в памяти, как заноза.
Молчание нарушила, как всегда, «Анфиса».