Спустя три недели после того, как она начала работать, Холли познакомилась с Айви, продававшей украшения в соседнем киоске. Они сразу же подружились, когда Айви, которая была чуть старше Холли, пришла в полный восторг от потрясающих изделий Холли. Ее украшения представляли собой смесь ручной работы и винтажа, и вскоре обнаружилось, что одежда Холли и украшения Айви смотрелись вместе лучше, чем по отдельности. Следующий шаг был таким очевидными и простым, что они его практически не обсуждали. Бренд «Холли & Айви» родился очень быстро, и они уже не представляли себе ничего иного.
Как и мама Холли, Айви много путешествовала в свое время, и Холли она напомнила, какой была Дженни до того, как начала пить. Сейчас, когда она отпустила часть злости, которую носила с собой так долго, Холли обнаружила, что может чаще вспоминать о маме – и воспоминания не омрачались грустью или обидой. Чернота, висевшая над прошлым, как темное покрывало, поднялась, и теперь, когда она думала о матери, она не чувствует боли или злости. Впервые со смерти Дженни и последующих ужасных месяцев Холли позволила себе улыбнуться воспоминаниям и почувствовать любовь к матери. Это был большой шаг.
Пока она стояла на мосту и смотрела на канал, одинокий селезень медленно выплыл из-под моста, переливаясь на солнышке изумрудными перьями. Холли глубоко вздохнула и допила остатки фраппе. Иногда у нее перехватывало дыхание от того, как резко изменилась ее жизнь. Всего пару месяцев назад она была абсолютно растеряна, а сейчас чувствовала, что идет по дорожке, которую выбрала для себя сама. Лондон не будоражил все чувства и не заставлял ее сердце петь, как это делал Закинф, но она упрямо напоминала себе, что все, что ей нужно, есть в Лондоне. Ну, – шептал голосок где-то глубоко внутри, – почти все.
У Айви в это утро шла оживленная торговля, в основном благодаря ее улову украшений и безделушек, которые она нашла на антикварной ярмарке юга Франции на прошлой неделе.
– Кто это? – спросила Холли, беря в руки подвеску, когда наконец наступило затишье. Это было обработанное сепией овальное фото молодого мужчины, со слегка нелепой бородкой, которую он отрастил, видимо, желая добавить себе возраста.
– Понятия не имею, – пожала плечами Айви. – Я купила их все. Мадам сказала, что они были сделаны по старой фотографии французской команды регбистов.
– Думаю, нам надо их назвать! – объявила Холли, разглядывая по очереди десять ожерелий из того же набора.
– Этот будет Филипп!
– А этого я назову Бернард, – засмеялась Айви, выбирая самого симпатичного из всей кучи.
– Ого! Ты поглядываешь на других мужчин за моей спиной?
Это был Руперт, его волосы были мокрыми после спортзала, а на плече висела спортивная сумка. С тех пор как Холли стала работать в своем киоске по выходным, Руперт стал постоянным посетителем сквош-клуба неподалеку от Примроуз Хилл. Он выглядел усталым, раскрасневшимся и очень красивым. Холли сказала ему об этом, с улыбкой принимая его предложение выпить кофе с пирожными.
– Твой парень такой душка, – сказала Айви, глядя, как Руперт пробирается сквозь толпу туристов к киоскам с едой.
– Да, – кивнула Холли.
Их отношения были очень хорошими с тех пор, как она вернулась с Закинфа, но она до сих пор чувствовала осадок вины от того, что сделала за его спиной. Она сказала себе, что была тогда другим человеком и что ее связь с Эйданом произошла в момент безумия, когда ее мир разрушился и она оказалась в руинах. Ничего хорошего не случится, если он узнает, говорила она себе, Эйдан был такой же древней историей, как французские игроки в регби на подвесках Айви.
В то самое последнее утро на острове она пообещала себе, что попытается построить жизнь с Рупертом. Она знала, какое будущее ждет ее с ним – безопасным, предсказуемым, и она никогда не закончит как ее мать – одинокая, несчастная, с миллионом сожалений. Как только она задвинула воспоминания о Закинфе на задворки своей памяти, Холли бросилась в проект «Руперт» с таким рвением, что он даже удивился. В первые же дни после возвращения в Лондон она подала уведомление о выезде из квартиры и уже через две недели приехала к дверям квартиры Руперта со своими скромными пожитками, упакованными в коробки и сумки. Ее единственной прихотью была новая швейная машинка, хотя она все равно скучала по старушке, которую ей пришлось оставить на острове.