— Но почему вы хотите вернуть его? Может, этот ваш Оуэн чувствует себя куда более счастливо в другом мире, когда играет там с пятилапыми собаками? — пошутил писатель.
Агент ничего не ответил и взял наконец один из протезов, довольно точно копировавший человеческую руку и, похоже, не имевший никаких дополнительных приспособлений, которые превращали бы его в оружие, хотя в районе запястья Уэллс приметил что-то, напоминавшее штырь или пружину.
— Наверно, пришло время испытать тебя, старый друг, — прошептал агент, поглаживая протез с грустной улыбкой. — Затем стал осторожно его привинчивать. Закончив, обернулся к писателю и медленно покачал головой. — Я понимаю, что за вашими недомолвками, мистер Уэллс, стоит неверие в подобные вещи, — сказал он. — Я сам десятки раз обнаруживал такую же скептическую гримасу на лице, когда смотрелся в зеркало, но со временем она исчезла. Человек ко всему привыкает, мистер Уэллс, уж вы поверьте мне. И когда вы это примете, когда согласитесь с тем, что не все поддается объяснению в нашем мире, тогда и сможете поверить, что невозможное возможно. Да, тогда вы сможете поверить в магию.
Клейтон немного помолчал, с симпатией поглядывая на писателя, а потом сказал:
— Позвольте, я расскажу вам о том времени, когда я был таким же, как вы, и числился не специальным агентом, а просто агентом Корнелиусом Клейтоном. Еще двенадцать лет назад я был такой же, как все, понимаете? И полагал, что мир таков, какой он есть.
Клейтон произнес последние слова шутливым тоном, но Уэллсу показалось, что голос агента, словно осенний ветер, взметающий палую листву, взбудоражил что-то в его душе, будто то, что он собирался вспомнить, было ему приятно, но одновременно он по-прежнему чувствовал, что его заставили пожертвовать чересчур многими вещами на этом пути, и отказывался подсчитывать накопившиеся потери из боязни, что результат окажется не в пользу решения, которое он принял уже слишком давно, чтобы продолжать узнавать себя в этом молодом мужчине, столь беззаботно определившем его будущее.
— Мой отец был полицейским, и, следуя его примеру, я поступил в Скотленд-Ярд, чтобы бороться с преступностью. Мое усердие вкупе с советами и опекой отца не замедлило воплотиться в превосходный послужной список, который, с учетом моей вызывающей молодости, вскоре начал вызывать восторг у начальства, не упускавшего случая одобрительно похлопать меня по спине. Один из них, старший инспектор Томас Арнольд, вызвал меня к себе в кабинет, когда я еще и двух лет не проработал в Скотленд-Ярде. Кажется, кое-кто очень хочет познакомиться с тобой, сказал он. В кабинете меня поджидал субъект, страннее которого я в жизни не встречал, по крайней мере до того момента.
Это был толстяк лет пятидесяти с энергичными манерами и странной повязкой на правом глазу. Вначале я не мог понять: то ли он потерял его, то ли глаз был спрятан под другим, искусственным, глазом — круглой линзой с рельефными краями, которая крепилась с помощью пересекавшего лоб кожаного ремешка. В середине линзы, которая, похоже, могла регулироваться, располагался маленький кружок, излучавший слабый красноватый свет. Не обращая внимания на мою растерянность, толстяк протянул мне пухлую, но могучую руку, унизанную кольцами с непонятными символами, и представился Энгусом Синклером, капитаном специального подразделения полиции, о котором я никогда не слыхал. Старший инспектор сразу же ушел, оставив меня наедине с этим странным типом, а тот не раздумывая занял его стол и плавным движением руки пригласил меня садиться. Как только я очутился напротив него, он улыбнулся и удовлетворенно пролистал лежавшие на столе бумаги, в которых я сразу признал свое личное дело.