Они поднялись и, закрываясь от зловредных камешков, больно барабанивших по голове, присоединились к остальным заключенным, которым марсиане начали раздавать ежедневные задания. Чарльза назначили на один из ярусов башни, и, как всегда, работа довела его до изнеможения, но он был даже рад этому, потому что, помимо всего прочего, она не давала ему ни о чем думать. Оказавшись снова в камере, он вытащил дневник и продолжил свою историю с того места, на котором остановился.
14 февраля 1900 года.
Когда исчезла возможность доставить подкрепление из будущего, Шеклтон снова завел унылую песню: уверял, что никакой он не герой и ничего не сможет сделать без своего оружия и своих людей, а я всякий раз был вынужден напоминать ему, что он уже уничтожил треножник без чьей бы то ни было помощи, используя лишь свой выдающийся стратегический ум. Кстати, ничего страшного нет в том, что мы не сможем отправиться в 2000 год. Разве он не сумел сформировать в будущем храброе войско чуть ли не из горстки истощенных людей, которым удалось выжить? Так вот, мы сделаем то же самое: отыщем среди развалин способных и мужественных людей, из которых он мог бы вылепить, как из глины, участников сопротивления, воинов, до конца преданных делу, ибо я не сомневался: как только люди узнают, кто он такой, они пойдут за ним хоть в ад. В конце концов, после бесконечных уговоров и заверений, что всеобщее недовольство легко позволит создать целую армию, я добился того, что он вышел из подавленного состояния и проявил известную готовность сражаться, хотя категорически потребовал, чтобы, прежде чем приступить к активным действиям, мы заехали в Квинс-Гейт и убедились, что с нашими женами и друзьями все в порядке. Он сильно беспокоился за Клер, и тут я понял, почему великие герои почти всегда бывают одинокими людьми. Любовь делает их уязвимыми. Я мало что знал о частной жизни капитана Шеклтона в 2000 году, по крайней мере, ничего такого, что не входило бы в его краткую биографию, которой мистер Мюррей угощал путешественников, перед тем как усадить их в «Хронотилус», но похоже было, что в своем времени капитан был человеком угрюмым и одиноким, с сердцем, переполненным гневом и жаждой мести, к тому же навсегда закрытым для любви, не имеющим подруги, которая могла бы разделить с ним ужасное бремя защиты человечества. Однако теперешний Шеклтон, тот Шеклтон, который жил среди нас, был влюбленным человеком, который превыше всего на свете ставил свою Клер. Я смиренно вздохнул, так как не мог ему сказать, что он должен забыть свою жену раз и навсегда и что герою должно быть запрещено влюбляться, пока он исполняет свой долг. Поэтому я согласился как можно скорее вернуться в дом моего дяди, но уговорил его прежде отыскать какую-нибудь возвышенную точку, с которой мы могли бы увидеть панораму Лондона. Это позволило бы нам составить гораздо более точное представление о развитии и масштабах вторжения и понять, как лучше добраться без помех до Квинс-Гейт, а также спланировать наши дальнейшие действия. Мы решили направиться в Примроуз-Хилл, на тот естественный балкон, нависший над городом, где любили проводить воскресные дни лондонцы, для чего им приходилось пересечь Сохо и Юстон-роуд. Это было самым верным решением, так как мы встретили там еще одну группу людей, которым тоже удалось пережить роковую ночь. Перенесенные ими страдания и вид побежденного Лондона, открывавшийся с холма, погрузили их в такое уныние, что они явно нуждались в герое. И я привел им лучшего из лучших.