Пришлось встать. Сначала на четвереньки, потом распрямиться. И тут я увидел свою тень на песке пляжа. Жалкое зрелище.
Хорошо, что вокруг, как всегда в это время, было пусто. Тело моё стало мне противно. Я наскоро не обтираясь напялил липнущую футболку, спортивные брюки, побрёл с полотенцем и стулом к выходу, тем более пляжное время моё кончилось и я не мог допустить того, чтобы Донато меня ждал.
…Мы ехали с пляжа почему‑то другой дорогой. Солнце слепило сквозь раскидистые кроны платанов, под которыми возвращались с морской рыбалки рыбаки со спиннингами. Я чувствовал как лёгкий ветерок, проникающий через опущенное окно автомобиля, холодит мою грудь.
— Ты ещё больше загорел — сказал Донато. — Завтра и ещё два дня за тобой будет приезжать и возить на море Пеппино.
— Какой Пеппино? Тот, что командует пляжем?
— Нет, конечно. Как же ты забыл Пеппино из общины, мужа Амалии! У него сейчас это, как сказать по–русски ваканце?
— Отпуск?
— Да! Отпуск. Он тебя помнит. Тоже хочет звать в гости.
— Помню. Толстый, добродушный Пеппино. Главный телефонист Барлетты. И жена его тоже полная, добродушная. Воспитывают приёмную дочь.
— Это так.
— А ты, Донато? Должен уехать?
Он остановил машину у двора с широко раскрытыми воротами.
Во дворе стояли две блистающие чистотой длинные автоцисцерны с яркой надписью «Latte» — «молоко».
— Это с севера Италии, там много коров, — сказал Донато, заводя меня во двор и отворяя дверь какого‑то помещения. — Осторожно! Не поскользнись.
С первого взгляда нетрудно было догадаться, что передо мной цех сыроварни. Мужчины в белых халатах и белых колпаках, обутые в резиновые сапоги, стоя на мокром кафельном полу у длинных столов со сверкающими чанами, куда по прозрачным трубопроводам подавалось молоко, с помощью загадочных полуавтоматов изготовляли различные сыры.
— Антонио! — позвал Донато.
Все сыровары обернулись к нам. Лица их озарились, как бывает, когда видишь любимого человека или ребёнка.
— Чао, дон Донато! — воскликнули они и снова принялись за работу.
Один из них- худющий парень, на ходу вытирая руки о длинный фартук, подошёл к нам.
Донато представил ему меня, и тот так изумился, словно я прибыл с Луны, крикнул на весь цех:
— Скритторе да Моска! Писатель из Москвы!
Сыроделы, похожие на хирургов вo время операции, поприветствовали меня.
— У него колит, — сказал Донато. — . Лечат — не могут вылечить. Можешь ты вылечить?
Колит обычно довольно легко излечивается, и я ответил:
— Попробую.
— Когда? — спросил Донато.
— Хоть сегодня. Пусть придёт часам к четырём.
Покинув сыродельню, мы зашли в соседнее помещение, оказавшееся магазином, где под выпуклыми стёклами прилавка красовалось множество сортов свежайшего сыра — моцарелла, горгонзола, пармиджано. В соседнем отсеке почему‑то клубились толстые, как питоны колбасы.
Мы накупили всего понемногу. С тяжёлым пакетом вышли под ослепительное солнце. И поехали заправиться бензином, а после — домой.
— Донато, — снова пристал я к нему, — ты куда‑то уезжаешь?
— На три дня.
— Не хочу оставаться без тебя. Возьми с собой.
— Куда? — улыбнулся Донато.
— Куда угодно.
— Не проблема. Только, боюсь, тебе будет скучно. Ну, хорошо. Вечером поедем в Монополи. Там будет конференция респонсабиле — ответственных общин всей нашей области Пулия.
Когда мы выходили из машины во дворе храма, я вспомнил о вчерашнем семействе дачников, спросил:
— Ну, как вчерашние грешники?
— Мамма миа! — воскликнул Донато. — Все они мучались, из ложного смирения придумывали себе грехи. Возьми пакет, поднимайся к себе.
А мне нужно в храм. Через полчаса будем дегустировать сыры и пить кофе, хорошо?
— Донато, я у тебя, как у Христа за пазухой. Конечно, хорошо.
Я успел принять душ, переодеться во все чистое.
Названия эпизодов прошлого, записанных на карте реки времени, столбиком подвигались все выше к Истоку, а я до сих пор не нашёл ни одного счастливого дня.
«Может быть там, в этом городке со странным названием Монополи, дело пойдёт лучше — без особой надежды подумал я. И тут же вспомнил о самом несчастливом дне своей жизни.
Вдали от Москвы мне принесли телефонограмму о том, что накануне погиб Александр Мень.
Словно ударил разряд молнии, задрожали ноги, помутнело в глазах. Позже врачи назвали это сильнейшим сосудистым стрессом. Сокрушались, что я тогда на заплакал, не дал выхода потрясению. Кажется, не заплакал.