Ещё я говорил с душой моего, зарубленного духовного отца Александра Меня, и моему внутреннему взору отчётливо виделось его, почему‑то улыбающееся лицо.
Донато, как всегда строгий, неузнаваемый в своём облачении, причастил и меня в конце мессы.
Множество знакомых и как будто незнакомых прихожан подходили ко мне после богослужения, здоровались, приглашали в гости. Но того, кого я высматривал, среди них не было.
— Донато, — спросил я, когда мы с ним в одиночестве пили кофе, а куда подевался этот самый сыродел Антонио? Видимо ему не стало лучше с его колитом? Даже если это так, я должен знать. Я ведь беспокоюсь.
— Молодой, — сказал Донато, — Думаю ему стало лучше, и он обо всём забыл. Не волнуйся.
— Мне бы твою уверенность…Знаешь что? Ты ведь едешь в город? Все- таки завези меня на пляж.
— Молодец! — как обычно похвалил Донато. — Сегодня нет солнца, будет не жарко.
…Он выпустил меня из машины, уехал, и я увидел, как всегда покуривающего у шумящего под пасмурным небом фонтана, начальника пляжа — Пеппино.
Направился было к павильончику, как он ухватил меня своей здоровенной ручищей.
— Гварда! — от него, как обычно, пахло спиртным. — Смотри!
В чаше фонтана под струями воды плавали две хорошенькие уточки. Серенькие, чистенькие, они казались игрушечными.
— Аутунно! — он указал сначала на уточек, потом на тяжёлое, низкое небо. — Осень!
У меня захолонуло сердце. Я подумал о московской осени, о приближающейся зиме. О своей несчастной, замученной бедствиями России.
Такого полного штиля на море ещё не было. Оно явно устало за лето. В изнурении, молча простиралось передо мною.
И такого хрустального звука воды, когда я вошёл в неё, тоже ещё не было.
Плыл и плыл на спине. Беззвучно, бездумно.
Между прочим, читатель, движущаяся вода снимает давление. Можешь это проверить, стоя под душем. Или, как уточки — под струями фонтана.
Во всяком случае, выйдя на сушу, я почувствовал — ломота из затылка ушла.
Одетый, сидел на своём стульчике лицом к морю. Видел у горизонта серые очертания трёх недвижных судёнышек.
Решил не насиловать себя, не ворошить прошлое в поисках счастливого дня.
Какой‑то кораблик появился возле трёх судов. Медленно ползал от одного к другому, и я догадался, что он собирает пойманную рыбу у сейнеров, снова поставивших сети. В конце концов они медленно — медленно, как какие‑нибудь волы двинулись в сторону гавани.
…В базарный день, распродав на рынке мешки с картошкой, усталые сельчане подъезжают на телеге, запряжённой волами почти к самому окну «чайной», расположенной на первом этаже Дома колхозника.
Вот уже пять дождливых, осенних дней, я обретаюсь здесь на окраине районного центра. Корреспондент столичной газеты, собираю скудный материал о жизни провинциального городка.
После завтрака допиваю жидкий чай, думаю о том, как бы добраться до ближайшей железнодорожной станции, чтобы уехать в Москву. От бесконечных ливней проезжие дороги развезло так, что единственный рейсовый автобус где‑то безнадёжно увяз. А попутного транспорта нет.
Спрашиваю у выпивающих за соседним столиком небритых сельчан, куда они поедут потом на своих волах?
Выясняется, как раз в нужную мне сторону, мимо железнодорожной станции. Подбросят. Вот оно счастье! Зовут к своему столику. Угощают водкой, своей закуской — салом с луком.
Потом, пока я медленно–медленно еду с ними на телеге под чавканье грязищи под копытами волов, они рассказывают о своём житье–бытье. Об отсутствии у них электричества, водопровода, близкого медпункта. О том, что хуже беды нет, если захворает ребёнок. До ближайшей больницы свыше пятидесяти вёрст.
В ранних сумерках они довезли меня до захолустной станции, где проезжающие поезда останавливаются на одну минуту. Прощаясь, обещаю, что вскоре непременно приеду, разберусь, попытаюсь помочь через свою центральную газету. Записываю адрес.
Я действительно уверен, что приеду, напишу о них, хоть в чём‑то помогу.
Волы смотрят на меня большими, печальными глазами рабов.
Не приехал.
Давно это было, в начале шестидесятых годов.
… Донато забрал меня с пляжа к часу дня. Мы обедали у него, а я все ещё находился под впечатлением от этой стыдной, казалось бы, давно забытой истории.