Казалось, я ещё ребёнок, ещё живы мама и папа…
Всем знакомо это шаткое равновесие между сном и бодрствованием.
Потянулся затёкшими руками. Несколько секунд хлопал ресницами. Увидел отсвечивающие лучами рассветного солнца стекла высокого книжного шкафа, знакомый письменный стол, окно, распахнутое в голубизну итальянского неба. Глянул на часы, почему‑то не снятые с руки. Было шесть тридцать.
И только тут с отвращением обнаружил, что спал поверх одеяла.
Вскочил, умылся, достал из сумки спортивные брюки, белую футболку, заботливо уложенные женой, переоделся, снял с вешалки в ванной большое махровое полотенце, перекинул его через плечо и быстро направился длинным, круто изгибающимся коридором в сторону кухни.
Донато – высокий, стройный, в свежей лимонного цвета рубашке с воротником–стоечкой, в чёрных, тщательно отглаженных брюках, наливал в этот момент кипяток из сверкающего металлического чайника в чашку с опущенным туда пакетиком.
— Чао! – сказал он. – Ты ведь знаешь, мы, итальянцы, не пьём чай. Специально для тебя купил чайник и коробку пакетиков «Пиквика». Вот брускетты, — он пододвинул ко мне накрытую салфеткой тарелку. – Бон аппетито!
Рядом стоял большой старинный колокольчик.
Брускетты – бутерброды с кружками нарезанных помидор, политые оливковым маслом и присыпанные солью с орегано – пахучим базиликом – были ещё тёплыми.
— Спасибо. – я был тронут заботой Донато.
Сам он перед мессой не завтракал. Зато, присев наискосок от меня, с любовью смотрел на то, как я ем.
— Подожди! – он вдруг вскочил, распахнул холодильник, выхватил что‑то из миски, поднёс к моим губам.
Это была маслина.
Я помнил, что он почему‑то любит кормить меня из своих рук. И это тоже возвращало во времена детства, приводя в замешательство.
Донато был всего на два года моложе меня. Но что‑то сверхвозрастное, не определяемое понятиями «жизненный опыт», «мудрость» пребывало в нём, в этом итальянском священнике – настоятеле костёла «Сакра фамилия» («Святое семейство»).
— Донато, — сказал я, ополаскивая свою чашку в кухонной мойке, — хочу кое о чём с тобой посоветоваться, попросить благословения.
— Позже. – он отщёлкнул с пояса массивную связку ключей. – Пора ехать. Не забудь полотенце.
Мы спустились по лестнице с третьего этажа на первый и вышли в прохладу двора.
— Жди! – Донато по–мальчишески весело побежал со своими ключами к гаражу.
А я остался против беленой стены, увитой плющом.. Как два года назад и как шесть лет назад, когда я гостил здесь с женой и дочкой, понизу цвели высокие кусты гибискуса, вились пчелы.
Все тот же старенький белый «Фиат» остановился рядом. Донато открыл дверь. Я сел, и мы через распахнутые металлические врата выехали на улицу Каноза.
В этот ранний час главная трасса провинциального городка, связывающая его центр с окраиной, была затоплена рекой автомобилей. Одни люди ехали на виноградники, во фруктовые сады убирать по холодку урожай, другие, наоборот, стремились в промышленную зону, на работу в мастерские, учреждения и магазины. Донато, как всегда, с непостижимой артистической лёгкостью влился в тесный поток разноцветного автотранспорта.
— Теперь говори, — произнёс он, — О чём ты хотел сказать?
Я молчал, боясь отвлечь его внимание. Кроме того, показалось неловким рассказывать о «биологических часах», своей затее, которая сейчас вдруг стала выглядеть в моих глазах эгоистичной, более того – глупой.
Свернули направо, поползли совсем узкой улочкой, на которой, как помнилось, по субботам лоточники разбивали пёстрый и крикливый рынок дешёвой одежды, а теперь впритык, почти бампер к бамперу, тащились навстречу, в сторону центра автомашины.
— Чао, Донато! – то и дело раздавалось из открытых окон автомобилей.
— Бон джорно! – отзывался он. – Доброе утро!
Рассветное солнце, сверкание движущегося потока, атмосфера благожелательности… Очутиться среди всего этого само по себе уже было счастьем.
— Так о чём ты хотел сказать? – снова спросил Донато, когда мы вырвались на широкую, неожиданно пустую площадь, посередине которой сгрудились помятые домики на колёсах. Вокруг бегали цыганские дети.
Снова свернули направо. В одиночестве покатили длинной улицей.
Я решился. Запинаясь от всё более одолевавшего меня смятения, поведал о своём состоянии, о том, каким диковинным образом вздумал вернуть себе молодость.
— Это очень интересно, — Донато ехал теперь по безлюдной набережной мимо гвардейского строя высоких пальм. – Ты должен сначала нарисовать карту.