Джеймс печально качнул головой, вероятно в первый раз осознав, в какое беспросветное одиночество погружена его жизнь, одиночество, уже облупившееся от старости, — из-за чего его смерть будет тихой и незаметной для мира.
— Скажем так: собрать вас здесь было с моей стороны жестом отчаяния, просто в голову мне не приходит иного способа спасения и я вынужден просить вашей помощи. Надеюсь, вы мне в ней не откажете.
— Разумеется нет, — тотчас ответил Стокер, который, узнав, что ему осталось жить всего несколько дней, почувствовал дурноту. — Что от нас требуется?
— Ничего особенного, — стал объяснять Маркус. — Пока этот самый Фрост не завладеет вашими рукописями, он не сможет убить вас, так что я прошу поскорее доставить их мне. Если удастся, завтра же. Это весьма простое действие породит еще одно ответвление от временной линии — и Фрост вас не убьет. Я же, как только получу тексты, снова отправлюсь в тысяча восемьсот девяносто девятый год и займусь изучением реальности, чтобы решить, что делать дальше.
— Замечательный план! — воскликнул Стокер. — Завтра же я доставлю сюда рукопись.
Джеймс пообещал сделать то же, Уэллс присоединился к ним, хотя все это выглядело как шахматная партия между Маркусом и Фростом, где им троим отводилась роль пешек. Он был слишком ошеломлен последними событиями, чтобы задуматься над тем, нет ли иного, лучшего, выхода из положения. Итак, он, как и его коллеги, завтра же доставит сюда рукопись нового романа, хотя, даже если пришелец в конце концов сумеет схватить Фроста и таким образом вернет заплутавшее будущее на верный путь, это не будет значить, что впредь Уэллс сможет спокойно кататься на своем велосипеде — нет, прежде надо выполнить обещание, данное Гиллиаму Мюррею. А это предполагало единственный ход — помочь инспектору Гарретту поймать Маркуса, того самого Маркуса, который сейчас старался спасти Уэллсу жизнь.
Правда, как оказалось, гораздо труднее, чем поймать путешественника во времени, было найти кэб среди ночи в Лондоне. Джеймс, Стокер и Уэллс потратили не меньше часа, бегая вокруг Беркли-сквер, но так ничего и не добились. Наконец, закоченев от холода и изрыгая проклятья, они двинулись к Пиккадилли, и там из густого тумана, опустившегося на город, вдруг выплыл экипаж. Он пересек улицу только благодаря тому, что лошадь хорошо знала свое дело, хотя извозчик дремал на козлах и, разумеется, не заметил трех джентльменов. Кэб мог вот-вот исчезнуть, словно видение, но тут рыжий ирландец выскочил на дорогу и отчаянно замахал руками. Затем несколько бесконечных минут ушло на то, чтобы втолковать извозчику, каким маршрутом ему предстоит следовать: сначала доехать до дома Стокера, затем завезти Джеймса в отель, где он остановился, и, наконец, отправиться в Уокинг, где обитал Уэллс. Когда извозчик дал знать, что все это понял, — он пару раз моргнул и фыркнул, — троица забралась в экипаж и со вздохами облегчения устроилась на сиденьях, они походили на людей, потерпевших кораблекрушение и добравшихся до вожделенного берега после многодневного плавания на плоту.
Уэллсу хотелось хорошенько поразмыслить над всем случившимся, но Стокер и Джеймс уже завели разговор о своих новых книгах, и он понял, что с анализом событий придется повременить еще немного. Спутники не обращали на Уэллса никакого внимания, что не только не обидело его, но даже порадовало. Видимо, им нечего было сказать человеку, который писал романы, уводившие от реальности, и к тому же являлся на серьезную встречу с привязанным к спине кухонным ножом. Его также мало интересовала их беседа, так что он принялся было разглядывать в окошко трогательные складки тумана, но голос Стокера, когда его не приглушал страх, звучал так мощно, что отрешиться от него не получалось.
— В своем романе я попытался, — с пафосом объяснял ирландец, — дать более глубокий и пространный анализ самого изысканного воплощения Зла, отметая при этом всю шелуху романтической эстетики, превратившей вампира в жалкого сатира-насмешника, который способен вызвать у своих жертв лишь сладострастный испуг. Герой моего романа — вампир, которому я придал самые характерные черты из фольклорных легенд, хотя, признаюсь, кое-что придумал и сам, как, например, способность не отражаться в зеркале.