МОЛЧАНИЕ.
БАБЁНКА. А дальше?
СТАРИК. Что дальше?
БАБЁНКА. Что дальше писать?
СТАРИК. Он по-русски заговорил, слышишь? Что ты последнее написал?
БАБЁНКА. С алкашами сторожу…
СТАРИК. Да это-то не пиши, голова садовая. Эх, милая мамочка. В мыслях я навещаю домик ласковый твой, как живешь ты, родная, сердцу сыну открой… Я служу на границе! Где таежная мгла! Мама, милая мама, как тебя я люблю!
БАБЁНКА. Не складно.
СТАРИК. Молчи!
БАБЁНКА. Что писать?
СТАРИК. Пиши что хочешь, дурень вьетнамский. Всё равно мне. Ну вас. Спать вот лягу. С твоими пельменями не дождаться. Они комком стали. Их шилом теперь есть надо.
Послюнил палец, нарисовал слюнями на стекле крест. Махнул рукой. Пошёл к столу, залез на него, устроился и сразу заснул, захрапел.
МОЛЧАНИЕ.
Бабёнка выключила свет. Сидят за столом с Вьетнамцем в темноте, Девочка на коленях у матери.
БАБЁНКА. Вы на него не обижайтесь. Он воевал, видно, не по правде. Но жалко его. Больной. Жалко его. Заплакал весь вот. Укатайка с ним. И про нас не думайте плохо. Тут мука не играет роли. Тут деньги брали в кассе. Наверно, и сейчас есть. Они деньги раз в неделю сдают инкассатору. Несильно сюда ходят, покупают тут всё. Алкаши — они со своими бутылками и закусками приходят сюда…
МОЛЧАНИЕ.
Бабёнка наклонила голову, и вдруг заснула, прижав к себе Девочку.
Вьетнамец сидит, выпрямив спину. Полумрак. На картине отблески фонаря с улицы.
Вьетнамец встал вдруг, подошёл к картине.
ВЬЕТНАМЕЦ. (Шепотом.) Я шёл по улице, там, где подвальчик, на углу Бажова и Куйбышева, ну, там, где пельменная, знаете эту пристройку в торце пятиэтажки на Бажова, та, которую санэпидемстанция четыре раза закрывала из-за крыс и тараканов, так вот, тот подвальчик, в котором я когда-то стоял в очередях и сдавал пустые бутылки, а потом покупал на вырученные деньги «Беломор» и хлеб. Так вот, я там у пельменной и подвальчика, шел, и солнце было. Я всё время хожу и думаю о чём-то. Так вот. Так вот. И вот у подвальчика у этого подумал вдруг что-то страшное и странное. Потому что вдруг толкнуло в бок, нет, в грудь, или в животе застучало ногами что-то или кто-то. И я тогда я понял, понял вдруг, что внутри меня — живёт маленькое существо. Я не знаю, как оно выглядит, может быть, как маленький котёнок, оно такое крохотное, в клубочек свернувшееся, и главное у него — кожа. Она нежная, бархатистая как у персика, с маленькими крохотными ворсиночками кожа. И она чёрная, чёрная-пречёрная, чёрного цвета, она в темноте росла, не видела солнца и потому не стала белой, и она всегда там будет, вернее, Он — там будет.
МОЛЧАНИЕ.
Я остановился у подвала этого, вздрогнул, испугался, подумал, что я с ума схожу, вздохнул глубже и Оно, ОН, существо это, зашевелилось, потому что я о Нём подумал, а мы с Ним — каждой жилкой, плоть к плоти приросли друг к другу, живём всегда и будем жить.
МОЛЧАНИЕ.
И вот там на улице, возле подвальчика, в котором я бутылки сдавал, и возле пельменной возле этой грязной, я понял вдруг, что это Бог во мне живёт. И когда я плохо, подло, неправильно, нечестно что-то делаю, в него будто иголки, в его чёрную бархатистую кожу вонзаются, ему больно, он плачет, черные слезы бегут, он просыпается, ворочается, а так он спит обычно. И если много сделать плохого ему, ему, да, ему, не себе, а этому маленькому чёрному ребёнку — если много сделать не по-людски, то можно его вообще убить, это маленькое существо, этого черненького человечка с бархатистой кожей. И Он — то царствие небесное, которое в тебе. Он с чёрной кожей, но от Него свет яркий, тот свет — который в тебе. Он — Бог и Он — это ты. Это я.
МОЛЧАНИЕ.
И я пошёл тихо, медленно, потому что нельзя быстро идти, для него нельзя идти быстро, он спит. (Молчит, улыбается.) Ну вот, сказал всё, что там у подвальчика и у пельменной этой подумал, так страшно было сказать это, но вот сказал. (Молчит.) Молодец. Наврал ведь всё вам. Пельменная в одном конце города, а подвальчик в другом. Они не живут вместе на углу Куйбышева и Бажова. Но пельменная есть. Её и правда санэпидемстанция четыре раза закрывала из-за крыс и тараканов. Закрывать-то закрывали, но потом всё равно снова открыли — кушинькать-то всё равно хотца, ведь так?
МОЛЧАНИЕ.
Вьетнамец сел на свой стул.
Бабёнка проснулась, улыбнулась, Девочка тоже голову подняла. И Старик не спит, оглядывается вокруг.
БАБЁНКА. Вы что-то говорили, Тянь? Или это радио? А?
МОЛЧАНИЕ.
СТАРИК. Ты слышала?
БАБЁНКА. Чего? Останьте. Я что хотела спросить, Тянь…
МОЛЧАНИЕ.
Смотрит то на Старика, то на Вьетнамца.
А во Вьетнаме гром бывает?
Вьетнамец кивнул головой.
А звёзды с неба тоже падают?
Вьетнамец кивнул головой.
А я вот думаю, что там и природа другая, не такая, как тут.
Вьетнамец кивнул головой, вытер слёзы.
А зачем вы, правда, тут сторожите, Тянь? А зачем вам деньги-то?
ВЬЕТНАМЕЦ. Мама… Мама… Мама…
Вдруг зарыдал, закрыл лицо руками.
ДЕВОЧКА. Чего он, мамка?
БАБЁНКА. Тянь, что с вами? Вы из-за муки? Да мы её положим назад. И горчицу вынь, выстави, смотри, как он разнервничался. И вилки тоже.
ДЕВОЧКА. И вилки?
БАБЁНКА. И вилки! Что с вами, Тянь? Я знаю, молчите!
Взяла руки Вьетнамца в свои, дует на них, гладит.
Картина там эта… Как дома там. Тут холодно и страшно. Ваша мама сидит сейчас у пальмы, варит рис, пробует его деревянной ложкой и плачет, её слёзы падают в воду и вода становится солёной. Понимаю. Никто вас не поймёт так, как я. Потому что я столько в жизни настрадалась, милый. Столько плакала, столько болела, так плохо и одиноко, милый Тянь, на свете жить, так трудно, если бы вы знали, как я вас понимаю, солнце моё… Вы уехать не можете из-за денег, а мне — ехать некуда, только тут сиди, сторожи, взвешивай, обслуживай, мне отступать некуда, за мной — Берлин мой, слышите? Но я выход знаю, не плачьте, Тянь! Я знаю, что вы йогом сделались потому, что вам кушать не на что, но я спасу вас, деньги на билет дам вам и спасу вас, Тяньчик мой, солнце вьетнамское, слышите?! Где же вы раньше были, почему не обращались! Не плачьте! А что же мы, как же мы не поможем? Вы думаете — мы не люди? Люди, Тянь, люди! Это они там все думают, что мы — не люди, а мы люди, Тянь, мы все — люди, люди, Тянечка дорогой, люди. Я уж думала, вы нам приглашение пришлёте и мы с дочкой съездим туда, а вы вот, только встретила, полюбила и сразу уезжать. Ну и ладно. (Суетится, бегает по пельменной, собирает в кучу вилки, ложки.) Пришлете? Не из-за меня, из-за девочки моей, чтоб она свет увидела? Нет?
Вьетнамец плачет. Бабёнка кинулась к Старику, вцепилась в плечо, трясёт его что есть силы.
А ну, отдай ему всё, слышишь, нет?!
СТАРИК. Чего? Кто ты? Чего тебе надо? Чего отдай?!
БАБЁНКА. Кто я?! Я кто, да? Я, да?! Я тебе глас Божий с неба! Я тебе ангел в белом, раз такое дело, я говорю тебе: отдай все деньги вьетнамцу!!! Слышишь?! Глас Божий с неба я! А то врешь и врешь всю жизнь, кулацкий подпёрдыш, про Берлин, про бабку, про всё-всё, сделай хоть раз в жизни доброе дело: возьми и отдай деньги вьетнамцу, на билет, пусть едет!
ДЕВОЧКА. (Заплакала.) Мамка, не надо, сядь!
СТАРИК. Да тихо ты, тихо, чего побелела? Пусть берёт, мне не надо, ты чего? На, на, на!
Сорвал с шеи кошелек, отдал Вьетнамцу.
Забери. На билет надо, ну дак — на, поезжай. Сразу сказал бы, я бы и дал бы.