Может, и хотел бы, но не напоследок.
— А посмотреть?.. Встань, Настенька… Встать, я сказал!.. На чем мы остановились?.. А, снимай чулок… Стоп! Повернись спиной! Теперь снимай… Только медленно… Забыла, как снимать нужно? Туфель надень… Теперь юбку Вниз. Медленно.
Схлынувшая было синева медленно возвращалась в голову Воронова. Стоявший сбоку плащ задышал чаще, а может, мне показалось. Во всяком случае сглотнул слюну… Настя возле дивана медленно стаскивала через ноги юбку, сам я в это время занимался некими осторожными манипуляциями…
— Нет. Так мне не нравится! — передумал Котяныч. — Это театр одной актрисы для одного зрителя. Извините, ребята, вам придется выйти… Пакля, ты там на кухне пока на него наручники нацепи, а клюв скотчем заклей. Потом решим, что с ним делать. Да, и карманы проверь!
Раньше надо было карманы проверять.
Я выстрелил через куртку. Парня в плаще отбросило в сторону. Выхватив оружие, я выстрелил в сторону синеющей маски. Котяныч сказал «Ай!» и правой рукой схватился за левое запястье. Его пистолет лежал на столе… Третьей пулей я пригвоздил тяжело копашащегося у ног Паклю. При чем здесь Пакля? Странное какое погоняло! А может, не Пакля, а просто мне так послышалось…
Лицо Котяныча меняло цвет, как светофор. Синева уступила место молочной бледности. Запястье сильно кровило, густая река быстро ползла по брючине к ботинку.
Быстро натянув юбку на прежнее место, Настя молча взирала на происходящее и выглядела почти спокойной. Нет, просто физиономист из меня нулевой. Закрыв рот рукой, опустилась на диван… Сейчас еще и стошнит ко всей прочей крови. И опять я ничего не понял. Как будто процеживая слова сквозь пальцы, Настя прошипела:
— Ну что, онанист поганый, зритель в театре одного актера, не успел кончить?
— Я не онанист, я — импотент, — неожиданно спокойно возразил Воронов. — У меня после тебя ни одной женщины не было, и даже эрекции не было с тех пор, как ты меня бросила!..
Никогда раньше мне не доводилось слышать столь изысканного объяснения в любви. Я даже почувствовал себя неуютно, вроде бы, я лишний в этой комнате… Я сейчас скажу одну глупую мысль, ну, так я ведь академиев не кончал… Вдруг пришло в голову, что мне проще продырявить чью-то печень, чем просверлить дыру в чьей-то чужой душе и заглянуть через эту дыру. Глупо? Я предупреждал. Ненавижу откровения. Ненавижу при этом присутствовать, как будто на меня блюют вонючей кашицей из переваренных чувств.
Настя не нашлась, что ответить, а Воронов, вроде, не собирался продолжать, призадумался, склонившись над рукой. Пауза затягивалась.
— В тюрьму не пойду! — заявил Котяныч бледным голосом, не поднимая головы. — Стреляй, Серега, не ссы.
Проблема в том, что я ни в кош не стреляю без острой необходимости.
— Я в тюрьме задохнусь от… Я на свободе-то задыхался… Стреляй, говорю.
Я медлил.
Не поднимая головы, утиный Котяныч просверлил мое сознание и уяснил ситуацию. А уяснив, сделал резкое движение в сторону лежащего на столе оружия. Возможно, он вовсе не ставил перед собой задачу добраться до пистолета… Зато подарил мне возможность выстрелить…
Настя все еще сидела, зажав рот рукой.
— …Куртку жалко, — пробормотал я, разглядывая дыру в ткани. — Финская. И фирма хорошая — «Лухта».
Дыра получилась безобразная — двойная, еще после Корнищева.
Эпилог
Двадцать второго апреля, когда расцветает земля, по сотовому позвонила незнакомка:
— Вы меня не знаете, — сразу сообщила она. — Я недавно вернулась из Америки. У меня для вас посылка. Как вам удобнее ее получить?
Договорились встретиться вечером у Оперного.
— Я такая блондинка, — объяснила она. — Буду в джинсах и в желтой замшевой куртке.
— Я тоже буду в джинсах. У меня такое интеллигентное лицо. И на всякий случай я буду держать в руках журнал «Мурзилка» за сентябрь прошлого года.
Тоненькая загорелая блондинка лет двадцати пяти, пахнущая зелеными американскими лужайками, явилась на встречу с пухлым пластиковым пакетом.
— От Насти, — объяснила она, мило улыбаясь.
— Вы из Америки проездом или как? — спросил я, улыбаясь в ответ.
— Я вообще-то из Новосибирска, а там проработала год, в Стэнфорде, в доме для престарелых.
— Няней?
— Вела кружок по вышивке.
— Много зарабатывали?
— Вовсе нет — питание, проживание, дорогу оплатили… Зато язык подучила, я наш иняз заканчивала… Страну посмотрела…
— Собираетесь вернуться?
— Не знаю. Может, не сразу. Может, через год…