Котяныч напомнил мне Солитера, вкушающего порнофильм. А еще такой же замутненный взгляд, как теперь у Котяныча, в прошлом веке на одной картине изобразил художник Суриков; называется «Боярыня Морозова» — фанатический взгляд… Только не подумайте, что я такой наблюдательный насчет Сурикова и все такое — это мне одна образованная знакомая рассказывала из архитектурной академии.
Я осторожно хлопнул Воронова по плечу:
— Костя, опомнись! Че ты гонишь? Сексуальная революция была тридцать лет назад! Какого еще, на хрен, позора свидетель?.. Какой позор?! Для нынешней молодежи сексом заняться все равно, что котлету съесть.
— Вот именно, что для молодежи! А когда у тебя появится дочь, посмотрим… — зловеще пообещал Воронов, у которого, кстати, своих детей сроду не было.
И вообще, начальник треухинской охраны, как я уже говорил, в связях не замечен. Шифруется или больной. Может, поэтому и синеет, когда заводит речь о позоре?
— …Это только догадки, — усмехнулся Котяныч. — Вообще-то есть еще одна версия… Если уж мы одной крови, то так и быть… Может, она тебе больше понравится…
— Ну.
— Кажется, он тебе не доверяет.
— В каком смысле?
— Все, что ты рассказываешь… Свидетелей-то у тебя нет. Как ты Настю спас. Выглядит уж больно феерически. Отбить девушку у вооруженной банды из пяти или шести человек… Это, знаешь ли, любого насторожит.
— А Настя разве не свидетель?
— По большому счету не свидетель. Что она видела? Просидела в туалете. Потом видела, как ты стрелял по стенам. Потом на втором этаже видела труп одного из банды, или он там без сознания валялся. Может, это вовсе и не ты его подстрелил. Потом в вашу сторону молотили из нескольких автоматов и даже близко не попали. Смахивает на имитацию? А?..
— А зачем мне что-то имитировать?
— Это другой вопрос. Может, у тебя задание — втереться к Треухину в доверие?
— От кого задание?
— И это другой вопрос.
— Ага, втереться в доверие, подсидеть тебя и стать начальником охраны!
Забавно! Раньше мне и в голову не приходило, что расстрел директора можно интерпретировать таким казуистическим образом. Главное, звучит убедительно.
— Кажется, что не доверяет, или натурально не доверяет? — уточнил я.
— Когда все случилось, когда ты приехал в контору и все рассказал, после твоего ухода он тотчас и разложил все по-своему. Правда, сам тут’же и признал, что это всего лишь версия. Так что точно не могу ответить.
Я еще хотел спросить насчет самого Котяныча, он-то мне доверяет или как? Но передумал. Вопрос прозвучал бы чересчур высокопарно, да еще посреди кладбища, а на самом деле, какая мне разница, доверяет или проверяет?
Треухин отделился от толпы, в середине которой как на дрожжах вырастал продолговатый холмик глины, и направился к серому БМВ, затормозившему позади черного «Мерседеса» похоронной службы.
Поймав мой взгляд, Котяныч отрицательно покачал головой и во избежание каких-либо необдуманных поступков с моей стороны даже взял меня под руку. Так же бережно поддерживают престарелых инфарктников.
— Гера, отнеси туда водки, — довольно бодрым голосом распорядился Треухин, подойдя к машине. — Может, кто захочет прямо здесь помянуть.
Водитель БМВ Гера достал из багажника желтый бумажный мешок с позвякивающим содержимым.
— Постой, плесни сначала мне.
Что-то в интонациях Геннадия Степановича я никак не могу расслышать скорби. С похожим выражением на лице пьют за удачную рыбалку.
Можно было, конечно, удариться перед Вороновым в объяснения, но не хотелось времени терять. Я сделал короткую подсечку и слегка придержал Котяныча, чтобы он не ушибся, падая на обледеневший снег.
Треухин запустил недовольный взгляд в сторону барахтающегося под колесами «Мерседеса» начальника собственной охраны и вполне радушно обратился ко мне:
— А, Серега! Как дела? Выпьешь?
— Не пью.
— А говорили, что даже очень не прочь…