— В аду! — коротко и ясно ответил неизвестный олимпиец с нашатырной ваткой в руке. — Ты подожди пока, мне позвонить нужно.
Предупредительный персонал обслуживает ад.
— Ага, — согласился я, пробуя на прочность наручники и оковы на щиколотках, — пожалуй, что подожду… А это правда — ад?
— А не похоже?
— А я еще не был ни разу.
— Тогда пока присматривайся.
Ад представлял из себя помещение, весьма напоминающее камеру в Петропавловском равелине, где коротал дни перед казнью экстремальный Саня Ульянов. Года два назад я посетил это заведенье в составе экскурсии. Сам бы я туда не поперся, но подружка настояла, с которой мы как раз в Питере зависали. Она готовилась поступать на томский журфак и ей не хватало впечатлений. Пришли, она и говорит: «Ты присядь на эту кровать, я тебя сфотографирую на память». Имелась в виду та самая кровать, на которой коротал киллер… Я еще подумал: «А хорошо ли это с точки зрения мистических взаимодействий и совпадений?» Предупреждала же меня мама, никогда не примерять костыли, которые одно время употреблял вместо сломанной ноги отец. А я не послушал маму и сел на кровать. Вот ад и вернулся.
Вместо железной кровати место горизонтального отдыха представлял из себя деревянный топчан, обтянутый сверху старым коричневым дерматином. Но что меня окончательно убедило в странной связи 97-го года в Питере и нынешнего местопребывания — это яйцеобразный потолок над головой и вделанный в стену откидной железный столик возле топчана. На столике стоял старый черный телефон, к которому и устремился приодетый в олимпийку завсегдатай ада.
Яйцеобразные потолки в Новосибирске я однажды видел в подвалах краеведческого музея на Красном проспекте — это чуть ли не самое старинное здание в нашем городе. Только вряд ли это подвалы музея, и потолки там ниже.
— Эй, друг, — позвал я. — А ад где расположен?
— Под землей.
— В Петербурге?
— Почему в Петербурге?
— Похоже.
— Не знаю, я в Петербурге не был.
Значит, ближе.
— Ожил, — кратко доложил олимпиец в черную трубку, наверняка имея в виду меня.
Прошло не меньше получаса, прежде чем появился начальник ада, господин Зиновьев собственной персоной. Именно его, в числе трех-четырех кандидатур, я и ожидал встретить в роли здешнего руководителя. Ад-то, понятно, местного значения, значит, и фигуры здесь должны быть местные.
На белом свете мы сталкивались опять же года два назад, случайно и мимоходом. Я давно заметил: с некоторого момента орбиты людей, ранее встречавшихся регулярно, даже совместно выпивавших и доверявших друг другу секреты сердечного характера, начинают расползаться в разные стороны — один продолжает ездить на работу в метро за два рубля, а другой в это время уже ежедневно пользуется импортной автомойкой за штуку — как им пересечься и где выпить водки?.. Я, конечно, не имею в виду, что Зиновьев начал приподниматься над моей персоной всего два года назад, наверное, раньше…
Если не конкретные обстоятельства, я, наверное, его и не узнал бы. Может, это болезнь такая, может, генофонд, может, судьба — но его щеки за исходный период росли быстрее, чем тростник. Только тростник тонкий, а щеки у Зиновьева полные, как первомайские шарики. Но при этом не круглые, а туго набиты челюстными костями. С короткой, как гарик (это такой новейший литературный жанр), стрижкой его голова выглядела предельной, перезревшей отвратительной грушей с сужающейся кверху ноосферой.
Никогда раньше, я не представлял, что тонкий ценитель индийской музыкальной культуры, родственник заместителя губернатора, один из ведущих криминальных боссов нынешнего Новосибирска может обладать такой формой лица. Известный английский авторитет прошлого века профессор Мориарти сказал бы: «Я никак не ожидал, что у вас так развиты челюстные мышцы, по объему они в два раза превосходят мозговую полость».
Олимпиец остался за откидным столом, а щекастый Зиновий занял место в аккурат под виселицей на неизвестно откуда появившемся стуле. Достал тонкую девическую сигаретку и прикурил от огромной, как собственные щеки, может быть даже украшенной бриллиантами, зажигалкой.
— Рассказывай, — предложил Валентин Гаврилович, разглядывая ногти и как бы даже не особенно интересуясь моей жалкой персоной.
Поскольку олимпиец возле телефона молчал, следовало предположить, что обращались ко мне.
— Это ты мне? — уточнил я.
— Угу, — Зиновьев печально покивал, не отрываясь от ороговевших отростков — микробов, что ли, хотел разглядеть?
— Это было во времена, когда по земле ходили трубадуры, когда государствами управляли глупые короли, у которых были симпатичные дочки принцессы. В одном маленьком городке жил папа Карло. Он ходил по узеньким улочкам, крутил шарманку за ручку, и оттуда неслась прекрасная мелодия. Жители городка слушали ее и становились добрее…