А еще – постоянную напряженность Михалыча, безмолвное сочувствие ко мне Дяди и то, что Колян «вовсе не здесь», а так и остался в деревне со своей молодой женой, – все это я тоже чувствую.
Анастасия Д., чью книгу я вчера все же купила, как и другие психологи, называет этот синдром эмпатией.
Эмпат чувствителен настолько, что любая, даже едва уловимая перемена эмоционального климата, мигом отзывается в нем самом.
Люди вокруг меня по большей части состоят из проблем, наверное, поэтому я становлюсь все мрачнее и мрачнее…
Да, случается еще чья-то радость: Тошки, Жанки (Андрей редко бывает по-настоящему довольным, тем более радостным), которая словно по тонким солнечным проводам мигом передается и мне.
В эти драгоценные минуты я готова сломя голову скакать по дому за сыном, хохотать над глупостями подруги, подначивать Михалыча, Коляна, Дядю и любить вместе с ними, за них, вместо них!
Кому был нужен этот дом: мне, Андрею или нам?
Кому нужен этот брак?
Что я понимала про себя вчера и что понимаю сегодня?
Столько вопросов, а времени мало…
В последние дни мне постоянно снятся то мать, то В. – черти души моей…
Чувствую: скоро что-то случится.
28
Когда Самоварова собиралась было прервать затянувшееся вприкуску с долгожданными откровениями распоряжайки кофепитие и навестить оставленного наедине с кашей Валерия Павловича, на террасу вбежал возбужденный Михалыч.
– Жанна Борисовна, там участковый до вас!
– О как… Че, прямо до меня? Да ты гонишь, бригадир! – испугалась распоряжайка.
– Хозяйку спрашивает. А вы уж сами решайте – до вас или до кого… – недовольно пробурчал он в ответ.
– Что хоть говорит-то? Неужто… из-за Алины? – Она осеклась и бросила тревожный взгляд на Самоварову.
Михалыч, сделав вид, что совершенно не понял вопроса про Алину, поспешил ее успокоить:
– Вы таджика нанимали на стрижку сада? Нанимали. А у таджика, мож, миграционка просрочена. До кучи и нас на проверку притянет.
– Ах вот оно что… Денег, небось, хочет?
– Не знаю, чего хочет, вы бы и разобрались.
– А что у тебя и у ребят с документами?
– У нас все ништяк. Вадим Петрович за этим следит.
Жанна выдохнула.
– Ну пригласи его, пусть проходит сюда.
– Слушаюсь и повинуюсь! – в тон ей расшаркался Михалыч и пошел к калитке за участковым.
Участковому на вид было не больше тридцати.
Темноволосый коренастый парень, одетый в штатское, принес на своем смуглом от природы лице не столько сердитое, сколько продуманно-официальное, так не соответствовавшее его мягкому пухловатому рту и раскосым бархатным, темным глазам выражение.
– День добрый! – Полицейский взошел на террасу, быстро осмотрелся и, не став дожидаться приглашения, деловито уселся на лавку рядом с Варварой Сергеевной.
Самоварова тут же почувствовала почти забытый специфический запах, замешанный на запахах форменной кожи, планерок и экстренных совещаний, табака и архивных бумаг, протоколов, инструкций и растворимого кофе, матюгальников оперов и истошных воплей задержанных.
И темно-синие, повернутые по нынешней моде, оголявшие лодыжки джинсы, и слишком яркая для такой должности розово-красная рубашка-поло с вышитым в уголке наездником, и даже легкие ноты хорошего одеколона не спасали парня от этого запаха.
– Кто у вас работает на участке? – Он несколько раз моргнул, хлопая густыми черными ресницами, и снова внимательно огляделся. Но рассматривать, кроме бетонных стен, колченогого стола со странно смотревшимся на нем белым фарфоровым сервизом, да очевидно не обрадовавшихся его появлению женщин, было нечего.
Работяги Ливреева, разом перестав стучать и жужжать, по всей видимости, затаились с тыльной стороны дома.
Варвара Сергеевна перехватила инициативу и, задержав взгляд на вышитом белыми нитками наезднике на рубашке-поло, строго сказала:
– Резвый вы, однако! Представьтесь, пожалуйста.
От нее не укрылось, как с появлением нового лица вновь занервничала Жанна, тут же вскочившая и начавшая машинально прибираться на столе.
Молодой человек покосился на Самоварову, затем – на переставлявшую чашки Жанну и, еще не понимая, с кем ему строить беседу, аккуратно извлек из потрепанного бумажника визитку, а затем, ни к кому конкретно не адресуясь, положил ее на стол.
– Я понять не могу, уважаемый, у нас какие-то проблемы? – Как бы расправляя несуществующие складки на черных спортивных, и без того сидевших на ней в облипку штанах, Жанна оставила чашки в покое и, хищно ухмыльнувшись, огладила себя руками по бедрам. Пускать в ход свою яркую (пусть даже и на подсознательном уровне) сексуальность было для нее самым понятным способом взаимодействия с окружающим миром.