– Но лодку-то уже раскачали до предела! Сидят, сороки, и со всех сторон орут, что, мол, у нас теперь свобода выбора! Какого, к черту, выбора, если мы даже не щупали то, из чего выбирать? Ведь именно ваше поколение: матери, учителя, соседки, внушали нам, тем, кому не посчастливилось родиться в Советском Союзе, что в двадцать надо обязательно выйти замуж, родить до тридцати, а потом терпеть, терпеть, терпеть! – горячилась она. – А теперь вот кто-то задал новый курс, и нам, затюканным и уставшим от беготни за мужиками, пеняют на то, что установки эти неправильные! Типа, женщина – тоже человек и терпеть, мол, ничего и никого не должна! И сексом, которого тогда не было, теперь можно заниматься с кем угодно, а главное – в свое удовольствие! Слава богу, я, в отличие от Алинки, еще не наглоталась до кучи книжной пыли про тонкие чувства! С таким винегретом в башке не то что жить – думать иной раз затруднительно… Замуж я, как положено, в двадцать вышла, через год родила, все было вроде бы правильно, да не сложилось… Теперь вот живу как умею. И к матери не езжу потому, что в ее замшелом провинциальном мирке на меня всякий раз зырят как на нахрапистую столичную шалаву. Что мать, что тетка, насквозь пропахшие капустным рассолом и предрассудками, уже с порога, глазами задают один и тот же мудовый вопрос: «Ну, че, жениха-то столичного подцепила?». А здесь, в сердце прогресса, я снова дура, потому что все еще, ептыть, не теряю надежды его найти… И секса хочу по любви, а не потому, что давно пора замуж, и не потому, что не надо себе ни в чем отказывать. А как нынче правильно, чтобы не чувствовать себя кругом дурой, никому не известно! – выпалив все это на одном дыхании, Жанна как будто сдулась и схватилась за чашку, из которой недавно пил свой кофе Ливреев.
– Правильно так, как хорошо для вас… – медленно произнесла Самоварова. – Но желательно, чтобы ваше «хорошо» не причиняло неудобства окружающим, – не сдержавшись, добавила она.
Сказанное распоряжайкой царапало ее, словно острые мелкие камушки. Похожие слова, с той же интонацией часто выкрикивала ее родная дочь, долгие годы безуспешно устраивавшая свою личную жизнь.
– А я не знаю, как для меня хорошо! Чувствую одно – а общество навязывает другое. И даже вы… хоть вы и такая… особенная, ни на кого не похожая… Вы ведь тоже думаете про меня не слишком хорошо, разве не так? – и Жанна мотнула головой в ту сторону, куда минутами ранее ушел Ливреев.
Самоварова невесело улыбнулась и покачала головой.
Теперь Жанна смотрела на нее глазами запутавшейся девчонки, ищущей поддержки у взрослого человека.
– Жанна, а можно очень личный вопрос?
– Давайте…
– Что случилось с вашим ребенком?
– Его отец был наркоманом. И этот факт, о котором я сначала только подозревала, окончательно вскрылся во время моей беременности. Страшно вспомнить, в каком адском аду я вынашивала ребенка: заначки, закладки, истерики, стеклянные глаза. Мой сын прожил два часа и умер от легочной недостаточности. Я даже не знаю, что тогда больше всего потрясло наших близких – гибель ребенка или то, кем на самом деле оказался мой муж, такой офигенский с виду парень.
33
Сомнение и сочувствие.
Два слова на одну букву, похожую на хирургическую иглу.
Из трех наших работяг мне интересней всех Дядя.
И это тем более удивительно, потому что он никому не нравится.
Жанка его игнорит, ребята над ним беспрерывно подтрунивают, а Ливреев с каким-то садистским удовольствием дерет с него, чуть что не так, три шкуры.
Я же читаю в его всегда беспокойных глазах сочувствие. И к этому миру, и к себе.
Возможно, я заблуждаюсь.
За искреннее сочувствие мы готовы пожертвовать многим: выкрасть у важных для нас людей и дел время, задвинуть принципы и даже перешагнуть через такую сложную штуку, как совесть.
Как я поняла много позже, В. взял меня сочувствием.
Когда я наконец, дождавшись очереди, зашла к нему в кабинет, он-то сразу понял, что мне некуда пойти со своей бедой.
Похожий в тот момент на опустившегося на землю бога, он словно снял с меня информацию о безнадежной трясине, которая окончательно засосала меня с тех пор, как отец оказался в больнице.
Теребя в руках бумажный несвежий, перепачканный тушью платок, я присела на стул напротив и… неожиданно вывалила ему все и сразу. Рассказала о матери и об отце, о том, что вроде бы счастлива замужем, но в силу обстоятельств оберегаю свою новую семью от старой.
Простыми вопросами от подвел меня к главному.
И за каких-то полчаса беседы заставил отчетливо понять, что я – жертва, я – терпила, что при своем уме и красоте я достойна совершенно иной жизни, правда, не уточнил, какой именно.