– Я пишу не фантастику, я пишу о жизни, а для этого нужно ее проживать, разве не так, Валер?
– Вот именно, черт подери! Я вижу, как ты заморочилась судьбой этих двух, по сути, бездельниц!
– Ах, вот оно как… – На лбу Самоваровой залегла сердитая складка. – То есть ты считаешь, что растить ребенка, заниматься хозяйством и чисто мужской работой – ремонтом дома – это не серьезные дела, а так, развлечения?
– Ну все, успокойся, – пошел на попятную доктор, – не цепляйся к словам. Просто с Жанкой ты проводишь в два раза больше времени, чем со мной, а про эту Алину, похоже, думаешь круглосуточно!
– Валера, – Самоварова вновь почувствовала, как в ней упрямо завозилось вроде бы уже отпустившее раздражение, – насколько я помню, нас сюда не на отдых позвали. Да, я такая, какая есть, и меня уже не переделать. Я все пропускаю через себя и по-другому не могу. Так я и жила, когда работала в органах, я вообще только так и умею жить! – горячилась она.
– Но ты давно уже не работаешь в органах, – возразил доктор.
– А что это меняет? Если я за что-то берусь, то не умею делать это вполсилы.
– Но в твоем возрасте, да еще, ты уж меня прости, с изрядно потрепанной нервной системой тебе прежде всего необходим нормальный режим дня и спокойствие духа! – Доктор сбавил обороты и заговорил с ней немного приторным, неестественным для его возбужденного состояния тоном, будто на приеме в своем кабинете.
Самоварова усмехнулась:
– Клистир-сортир и чего-то там еще? Так примерно? Да я сдохну скорее, чем позволю своим мозгам переключиться на программу «почетная старость».
– Сатир, – не думая, брякнул Валерий Павлович.
Самоварова, с ее быстрым и гибким умом, мигом оценила его каламбур и улыбнулась:
– Ладно. Давай мы оба не будем заводиться. К тому же наш воинственный сатир должен быть уже на подъезде к дому.
Доктор подошел к ней и приобнял за талию:
– Чудачка ты моя… Да никто не предлагает тебе такую унылую программу! Сама додумала – сама обиделась, так? Я просто переживаю за тебя.
– Валер, – мягко отстранилась от него Самоварова, – что-то мне подсказывает, что Алины в Калуге нет… И именно это мы скоро услышим от Андрея… Но я тебе обещаю: как только у меня сложится определенная картина, я тебе первому об этом сообщу. А пока дай мне время и не будь занудой. И девчонок ради красного словца не обижай. А от пониженного давления, расстройства желудка и тревожных снов еще никто не помирал.
– Ой, не скажи! – начал было снова возражать ей доктор, но Самоварова, не дав ему продолжить, прильнула щекой к его щеке:
– Я, правда, очень ценю твою заботу, но я взрослая тетка, большую часть жизни прожившая не как надо, а как умею, – вспомнила она недавние Жанкины слова. – Если ты тогда меня принял такой, какая я есть, то сейчас уже поздно что-то менять… Не волнуйся и дай мне довести дело до конца. Домой поедем тогда, когда я узнаю, где Алина и что с ней случилось. Ты же не против?
– Можно подумать, ты оставляешь мне выбор, – вздохнул он и выпустил ее из своих объятий.
Доктор тоже успел переодеться для визита в большой дом, и теперь, деловито осмотрев себя с ног до головы, он нагнулся и вытер с кроссовки маленькое грязное пятнышко.
«Педант и зануда», – подумала, впрочем, уже без прежнего возмущения Самоварова.
Мобильный в руке Валерия Павловича дрогнул и запел небесным голосом Элвиса.
Пресли напряг ушки и, одобрительно мыркнув, с важным видом запрыгнул в старое, полюбившееся доктору кресло.
– Мы уже выходим, – ответил доктор Андрею.
Варвара Сергеевна взяла в руки зеленый портсигар, а Валерий Павлович, наскоро покопавшись в дорожной аптечке, выудил оттуда упаковку афобазола и, недолго думая, сунул во внутренний карман пиджака.
39
Преодолевая страх перед возможной панической атакой, спустилась в цоколь, разбирать коробки.
Коробка под номером 6 оказалась набитой старыми вещами из прежней квартиры, которые я не сумела отдать или выбросить.
На самом дне нашла желтые лакированные туфли, в которых в последний раз приезжала к В.
Прижала к себе и поняла – их я не выброшу никогда.
40
«И психиатры должны быть только за деньги», – посмотрев на Валерия Павловича, вспомнила Самоварова недавно прочитанные в дневнике Алины слова. В этом доме он оказался по давнишней, не подвергаемой сомнению дружбе, и потому его годами наработанные профессиональные приемы здесь затухали, уступая место обычным человеческим эмоциям, которые по ходу длинного и странного рассказа Андрея то и дело проступали на его лице.