— Ай, ничего. Это вы извините — не предупредили. Всё у нас как-то через жо! Плата за нарушения Закона Гор, не иначе. Ну, мы уже начали, не время прекращать, хы-хе!
***
— Где твои гусли, Гавка? — бросил Яр Лайке, наблюдая, как Коген надевает лыжи, повторяя.
— Решила оставить, Морек.
— Не факт, что мы вернёмся, Факир.
— Ничего страшного, Пик.
Лыжи оказались не так сложны в освоении, как предполагал ведьмак. Он быстро, почти без падений, наловчился, и ему начинало нравиться, хотя мышцы веселья не разделяли. На первой же стоянке Яр обнаружил себя стоящим с пустым бутыльком в руке. Он глотнул самопальной Пурги, а сам не заметил. Не заметил, как щёлкнул короб, как нащупали пальцы, точно вслушавшись в желания тела, нужный рельеф стекла, откупорили и отработанным движением влили что надо куда надо. Бывает. Особенно на многодневно чистую голову.
К облегчению (утяжелению) головы и тела, эликсир неприятно (сладко) раздался в мышцах и органах колючими волнами. Всё вернулось на свои места.
Проглотив секундное марево эйфории с привкусом болота, Яр врезался в ехидный взгляд Лайки.
— По-моему, тебе лучше начать делать зарядку, милый ведьмин.
— Всезнаек и без зарядки получается ножами пырять.
Лицо ведьмака перетянулось в противной блаженной ухмылке. Лайка было заиграла пальцами, но струн под ними не оказалось — она растерянно перебрала воздух.
Коген начинал краснеть, глупо улыбаться и гулять глазами всякий раз, когда ему казалось, ведьмак и эльфийка флиртуют. Казалось ему это на каждом их коротком обмене репликами. Он всё никак не решался повторно задать очень волнующий его вопрос.
По словам Когена, юго-восточный Махакам представлялся лучшим местом для спокойных лыжников. Он по большей части состоял из долин и холмов, почти не разбитых ущельями и гребнями скал, которыми славился центр и север Гор (все неспокойные лыжники катались там). Лишь однажды путникам пришлось долго огибать узкую пропасть, обрыв которой казался невидимым — белизна на белизне. Только подойдя вплотную и заглянув в как будто несуществующую на этом месте секунду назад трещину, можно было увидеть блестящий оледенением камень противоположного края, тонущий внизу в белёсом тумане.
Коген шёл вдоль ската по направлению сугроба, уже издали показавшегося ведьмаку подозрительным. Вблизи обнаружилось, что это здоровая, высотой с двух людов снежная баба, правда на странный манер, и не «человеческая» и не «махакамская».
Под (над) Ротертагом гости вдоволь насмотрелись на махакамских снеговиков: в отличие от тех, что народ лепил в Северных Королевствах, они были не трёх, а двух ярусными, то с одним шаром в основании, то с тремя.
Вопрос Лайки, почему нигде нет поделки с двумя шариками на земле, Когена озадачил.
— Так как же. Тело — сиськи — голова… Без сисек бабы бывают, но с одной… В Махакаме точно не водятся.
Снежная фигура же, нависшая над ущельем перед лыжниками, сторожащая начало или конец разлома, представляла собой груду облепленных снегом и льдом камней, торчащих острыми зубьями из-под белоснежной шубы. Под ней остановились перевести дух.
— Что это ты делаешь? — поинтересовался Коген, наблюдая, как ведьмак прикладывает к снегокамневику свой медальон: то тут, то там, будто доктор ухо к груди пациента.
— Убеждаюсь, что он не решит ожить.
— Стражник?
— Ну, да. Голем.
— А! Мы их просто стражниками зовём. Их много спит по Махакаму. Они нам на трещины показывают. А когда Хлад придёт, они оживут и будут ледопсов гонять, чтобы не хозяйничали тут без нас.
— И как они оживут? В этом, вот, ни стопки магии. Их же подпитывать надо.
— Об этом дед мне сказок не рассказывал…
— И кто их только на гору затащил? Я думал, краснолюды с магией не дружат.
— Зато гномы дружат. Может, они их насажали. Я, если честно, и не интересовался никогда… Сидят стражи и сидят… Как ёлки.
Путь к Гвинтусу огибал на почтенном расстоянии острую Карбон, а та глядела на путешественников, куда бы они не ступили. Краснолюда она, по его ощущениям, осуждала, а гостям говорила: «оступитесь — и я обрушу на вас весь гнев своих сыновей». Подобные мысли не посещали Когена, пока Лайка не рассказала ему, что в Банульфрике всё-таки нашлись неравнодушные к вытянутым фигурам и пристали с вопросами. Судя по описанию, по голубино-серым рукавам и песочно-жёлтыми кафтанам, — клан Моранов.
— Да, будь это Дальберги или Гооги, не получилось бы у вас их споить, — неловко комментировал Коген, пока эльфийка отшучивалась, признавая за Моранами танцоров лучших, чем блюстителей порядка. — Да даже Мораны… Должно быть, они уже послали весть в Карбон.
— Постараемся не застрять в норе Гвинтуса.
— А как вы из Махакама вылезете?
Этот вопрос следовало задавать неделю назад, сразу после вопроса «как вы в Махакам влезете?». Но ни ведьмака, ни эльфийку он будто не заботил, и их спокойствие было заразительным.
— Решаем проблемы по мере поступления, Ког.
Лыжники шли не по дорогам, более того, всего дважды их видели и пересекали. Коген уверял, намекая на шпиль Карбон, что ориентир в Махакаме потерять сложно, поэтому с пути они не собьются. Шли через светлые долины и душистые хвоей леса, быстро и гладко скользя по снегу, изредка снимая лыжи, чтобы пойти по траве и земле. На следующей остановке после разговора спутников о соглядатаях, ведьмак соорудил себе из еловых веток «хвост». По задумке, он должен был плестись за хозяином и подметать борозды лыж, но хвост оставлял на снегу ещё больше следов и иголок, да и хозяину с ним было жутко неудобно. До следующей остановки изобретение доехало лысым, и было выкинуто, зато всех повеселило.
Стоянки троица делала часто, но короткие — чисто отдышаться. Говорить могли только на них, но старались не засиживаться. На очередном привале Коген отважился спросить, о чём думал пол дня:
— Расскажите всё-таки, а как вы познакомились?
Обращался он скорее к Лайке, потому что хотел получить песню, а не ответ в одно предложение. Жаль, без музыки. Эльфийка так крепко приучила окружение к постоянно играющим на фоне и не очень гуслям, что без них было в воздухе пустовато, а Лайка казалась не Лайкой.
— Да, — скрипнул ведьмак, между глотками нового эликсира, — как там дело было много лет назад?
Эльфийка уселась поудобней, поправляя юбку, демонстративно откашлялась. Марек закрыл глаз, расслабился, спокойно принимая поднявшийся к горлу ком и давление в сердце. Лайка запела:
— Стоял тёмный день для кота и сороки, лил ядом невидимый дождь,
Кап-кап с острия, кап-кап с оперенья — в крыльях сороки дрожь.
Холод в лапах кота, холод в глазу, идёт он по мрачному следу,
Был бой, было лихо, другой, старый кот — читает, что след поведал.
Марек нахмурился, не открывая глаза. Слишком легко в голове рисовалась картинка.
Коген напрягся. Он хотел милую хмельную историю из таверны, а вместо этого очередной ведьмачий мрак подкараулил его из-за угла.
— Пахнет смертью в тоннеле, пахнет смертью из клюва, кап-кап — тихо слышит кот,
Мягкие лапы кладёт на камень, сам серебро достаёт.
Обнажает блестящие когти, шипит, готовится в лихо вцепиться,
Поворот, а над трупом не лихо совсем — грязная в крови птица.
Кыш, сорока, ты здесь не причём, — рычит кот — а птица не с места.
Я со старым котом до конца, — кричит птица, — я сорока — кошачья…
— Ох, мать, извини, погоди… Я не этого ожидал…
Эльфийка мягко улыбнулась на растерянный взгляд краснолюда.
— Я-то думал, — хрипнул ведьмак, оживая, стряхивая напряжение, — мы, — кхм, — познакомились в корчме.
— А мы и познакомились в корчме. После того, как встретились над трупом Ыйангыра и пошли запивать обиду.
Повисла тишина. Марек лениво поднял голову. Слишком медленно, почти театрально. Лицо его взбухло от эликсиров, но ничего не выражало. Только оголённые зубы стиснуты были до хруста.
— Ну да. Ну да, точно. Ты ведь его убила тогда, да? Его же мечом?