— Будет!
Кукуй повернула длинную ручку и потянула железную дверь на себя. Ведьмака обдало холодом, хотя и в предыдущих комнатах было не сильно теплее, чем на улице. Его грубо втолкнули и дверь за ним захлопнули.
Вспыхнул белый огонь в желобе вдоль стен, окольцевал змеёй комнату. Небольшая по сравнению с двумя предыдущими залами, она имела низкий (по канонам высоких рас) потолок и пол из плитки. К стенам примостились железные столы, а выше полосы освещения, поблёскивали ряды инструментов, не сказать, чтобы все медицинские. Холодом веяло от второй двери напротив той, что вошли ведьмак с боболакой.
Кукуй стянула с себя дырявую пижаму, топорща блёкло-чёрную в проплешинах и седых клоках шерсть. Скинула куда-то в угол и юкнула в мясницкий (или докторский) передник. Подцепила задней лапой один из столов и подтянула — он тоже был на колёсиках — в центр комнаты. Сама отошла к умывальнику сполоснуть руки.
— Ложись.
— У меня только рука.
— А у меня только один стул. Ложись.
Марек лёг на низенький стол.
— Мне, вообще-то, можно просто иглу с ниткой дать.
— Ага, и чем ты ими будешь упрхавлять, млять? Железками?
Марек поднял правую руку. В последние полчаса он совсем забыл о протезах, хотя они неприятно давили на пальцы, привлекая внимание уже какой день подряд. Культи в их объятиях пульсировали и ныли, как давно не делали. Сейчас же ведьмак почти этого не чувствовал.
— Я уже зашивался этой рукой. И даже без железяк.
— Лежи уже, талант хрхенов.
И талант лежал, глядя, как орудует по живому мастер мёртвого.
Боболака развернула ошмётки плаща, пропитанные кровью, вязко хлюпнувшие, неохотно отходя от плоти. Откатилась на стуле к стене и сняла с него трубку, направила на рану. Повернула краник в основании, и вдруг из трубки хлынула струя воды.
— Ай, блять, — процедил Яр, когда слишком сильный напор приподнял отходящий кусок мяса.
— Обычно мои пациенты не блякают, но тебе рхазрхешаю.
Боболака оглядела пациента, куда грязнее её обычных, и направила поток ледяной воды ему в лицо. Он принял покорно, хоть и сжал живые остатки морды. Кукуй хмыкнула, когда половина грязи с ведьмака не сошла, потому что была не грязью, а обычным его цветом кожи и шрама под эликсирами.
— Ведьмак, а? — Марек отплевался и открыл было рот, но боболака опередила. — А хули я спрхашиваю, не знаю, что ли? Ведьмак.
Кукуй осмотрела посеревшую разбухшую руку и принялась цеплять коготками осколки кости, что не вылетели из-под напора воды, и выкидывать их на железное блюдце под столом.
— Как же, ватф, так? Ведьмак — а взялся колдовать на дирхуса?
— Я ничего о дирусах не знаю. Нет их давно в Северных.
— Вот оно как. Ты тогда вообще рхекорхды бьёшь, смотрхю. Перхвый ведьмак в Махакаме, ещё и последний, кто с дирхусами подрхался. Дуборхылые рхекорхды, конечно, зато все — тебе.
— Неужто в Махакаме не было ведьмаков?
— Не было. Может, на Фест Эля, только, прхиползали — не знаю. Надеюсь, млять, у тебя всё получится с этой дурхацкой кархточкой. По-моему, ты заслужил новую только тем, что прхолез в Горху.
Боболака изучила чистую рану. Пощупала кожу вокруг.
— Это некрхоз, или норхмальный ведьмачий цвет?
— На грани.
— Хуй поймёшь, отрхеза́ть или нет.
— Нет, ткани в себя придут.
Кукуй развела порванные мышцы. Надавила на отходящую кость. Марек впился зубами в остаток губы, выдыхая ноздрями-щёлками. Обычно он легко, когда требовалось, задвигал боль на задний план, но сейчас не получалось. Эта боль будто сопротивлялась ментальному воздействию. Боболака взялась за скальпель.
— Обезбол весь скульпторхы пожрхали, так что дерхжись, талант.
И прежде, чем ведьмак успел среагировать, полоснула. Марек дёрнулся, зашипел, но руку его удержали на столе цепкие коготки, а лезвие уже делало несколько новых надрезов в других местах.
— Я, — кхх, — надеюсь, Коза тебе сказал, что я не новый экспонат, а гость?
— От, сука, будешь прхичитать — ёбну чем-нибудь, и на спящем зашью. Хотя соломой дырхки тебе набить — тоже идея неплохая, спасибо, что подкинул.
Ведьмак закряхтел, глядя как железные щепки оттягивают рану, раскрывая шире. Кажется, над ним происходили вещи, каких в жизни он больше не увидит. Наука, которую Северные не увидят ещё долго.
— Ты что, — кхх, — знаешь, зачем я тут?
— Ёпт, да вся Галерхея знает, конечно. Иначе бы не пустили. Хотя и так бы не пустили. Но Уго слишком любит орханжевых, наверхное, вот и прхиказал пускать.
— Оран, — Яр выдохнул, когда пинцет дёрнул за мясо. Руку изнутри прострелило, а указательный палец согнулся, — жевых?
— Ну, прхо рхедкость говорхю. Самые рхедкие карты — с рхыжим уголком. Такие чаще всего у чарходеек, корхолей и прхочей шелупони.
— Ух… ты. Хоть хдето… Ведьмахи на уровне, ай, блять, хоролей.
Кукуй взяла кривую полукруглую иглу из коробочки под столом. Таких, но побольше, там выстроилась целая шеренга, и держались они за крышку и стенки своего короба магнитом. Боболака отмотала полупрозрачной нитки и отрезала коготком.
— Тебе бы на кость рхельсу, только ты ж ускочешь, окс, и не верхнёшься, чтобы её достать. Корхоче, будешь по стархинке в гипсе, понял?
— Относительно.
Боболака вошла иглой — первого входа ведьмак совсем не почувствовал. К своему сожалению он знал, что почувствует выход, а ещё сильнее второй вход, ещё сильнее второй выход… Но вдруг боболака уже делала узел. Первая строчка её проворными пальцами уложилась в четыре секунды, а швов в ней было штук восемь.
Ведьмак лежал и удивлялся, глядя как ложится в его мышцы вторая дорожка нитки, третья, четвёртая. Боль никуда не уходила, но Кукуй делала всё так быстро, что Яр толком не успевал её осознать.
Пара минут — и швея уже вязала последний узел, соединяя поверхностные ткани.
— Сожми пальцы.
Яр сжал, ни на что не надеясь, — они все ещё не чувствовались — но пальцы, кроме мизинца и безымянного, еле-еле подчинились.
Кукуй ткнула в кончики отстающих скальпелем.
— Есть контакт?
— Слабый.
— Жить будут. Я за гипсом. Пальцами двигать можно, рхукой и телом — убью.
Боболака вышла из трупошной по совместительству врачевальни. Из-за открытой двери раздались новые весёлые голоса и тут же крики с визгами — это Кукуй гнала из мастерской нежелательных личностей, прилетевших, куда залетать им было запрещено, на запах и звук гостей. Марек услышал в шуме тихий, переливчатый смех Лайки, и дверь на нём захлопнулась, снова оставляя ведьмака в тишине.
Когда боболака вернулась, она начала с подозрительного осмотра места преступления — ведьмак явно подвигался, но следов как будто не оставил и руке не повредил. Кукуй не за что было его упрекнуть.
— Ты мне скажи, талант, как ты на дирхуса подумался чарховать? — поинтересовалась она, развязывая стянутое плечо.
— Эльфку видела? Он на неё налетел.
— Она что ли колдовала при нём?
— Нет. Только от нее магией фонит.
— А что с ней?
— Что-то типа проклятия.
— Невезуха.
— Как посмотреть.
Марек уже успел налюбоваться на профессиональные строчки, украшавшие теперь его предплечье. Мелкий стежок, равноудалённые друг от друга швы одного размера дюйм в дюйм — он бы в жизни такие не наложил. Более того, ни один лекарь или ведьмак, кому приходилось его штопать, не наложил бы. Ещё и за считанные секунды.
— А что делать с нитками внутри?
— В смысле, что? Ничего.
— Так загниют.
— Ты в каком веке живёшь, седьмом? Рхассосутся.
— В Северных таких нет.
— А в Северхных вообще что-то есть?
Боболака примотала к покалеченной руке дощечку и начала наматывать пропитанный гипсом бинт. Накрыла всё предплечье с ладонью, оставив снаружи и немного подвижными только пальцы. Распухший локоть также не забыли — вскоре и он был накрыт каменеющей бронёй. Яр не стал спорить. Более бесполезной рука стать уже не могла.