— Снимешь черхез месяц. Сказала бы я, не будь ты ведьмаком. А так хуй знает, когда снимать.
— Разберусь, бывали.
Кукуй одобрительно кивнула, глядя, как схватывается последний влажный участок.
— Садись, талант. Что с грхудью?
— Так, царапины.
Боболака недоверчиво заглянула под истерзанную рубаху. Кивнула, подтверждая, что грудь в шитье не нуждается. Щедро отмотала сухого бинта и сделала руке поддержку через плечо.
— Готов. Спасибо давай.
— Даю.
— Не слышу.
— Спасибо.
— Дрхугое дело. Всё, пиздуй. Хотя стой, ведьмак. Хочешь на тигрхолака глянуть?
— Наверное, хочу.
— Ты мне заодно скажешь, что с ним не так. А то не нрхавится он мне.
— Я в жизни тигролаков не видел. И тигров.
— Да не важно, волколаков же видал? Или крхысолаков. Они-то есть ещё под Горхой?
— Этих полно.
— Вот и рхазберхёшься. Я-то их только с кархтинок знаю. Всё, пиздуй.
Марек слез со стола. Кукуй вытолкала его из трупошной, и высунула из-за двери облезлую мордочку. Убедилась, что за дверью опять не сидит пол Галереи.
— Жди, пока уберхусь.
И скрылась за дверью.
— Чего ждать? — спросил Гоза, прикрывая зевок.
— Мне покажут тигролака.
— Вот же! От своих его прячет, а левому кому-то нате!
— Я не левый. Я ведьмак. Рыжий уголок.
— А нам сказал, что в гвинте ни тю-тю, — воскликнул Коген. — Представляешь, Гоза, а под Горой про эти уголки никто не знает. Кого не спроси — все пожимают плечами и говорят: «Для красоты, наверное».
— Ну темень… Впрочем, мы и правда сделали всё, чтобы они не бросались в глаза. Помнишь третью редакцию? Ай, не помнишь же, ты и не родился тогда. Там они, в общем, и правда слишком выделялись в этих своих здоровенных квадратиках. Даже люды бы что-то заподозрили.
Нелюди засмеялись и продолжили болтать о картах. Разговор этот был уже далеко не об игре, а о какой-то внутренней кухне. Гоза и рад был разбалтывать байки заинтересованному, но куда менее осведомленному Когену.
Марек нашёл Лайку сидящей на корточках в уголке зала, под внушительной композицией с охотой лисиц. Эльфка изучала чучело крохотного кроленя: тот замер на краю обрыва, глядя на своих вот-вот убийц.
Когда к ведьмаку стояли спиной, он по привычке подкрадывался бесшумно.
— Зайчонки нравятся?
К досаде ведьмака, Лайка даже не дрогнула.
— Они милые, — тихо сказала она. — Но рогатых я не видела. Ведьминам дают на таких заказы?
— Ого, чего-то не знаешь? Ведьминам дают заказы только на то, что сами убить боятся. То, чего не существует — не боятся. Особенно когда оно такое. Милое.
— По-моему, то, чего не существует, боятся намного больше. То есть, рогатых зайцев не бывает?
— Нет.
— А что они тогда значат?
— В смысле?
— Всё, что люды и нелюды придумывают — всё что-то значит.
— По-моему, кролени ничего не значат.
— Прямо как настоящие кроли.
Марек в ответ не то шмыгнул, не то фыркнул. Лайка встала — за ней с пола потянулась гладь волос. Ей выдали отдельную свечу, на которую насажен был кусочек пергамента, чтобы воск не капал на пальцы.
— Как рука?
— Бывало и лучше. Как бок?
— Бывало и хуже.
Талия эльфийки хоть и была в засохшей крови, выглядела целой, даже ткань в полутьме казалась нетронутой.
Громко хлопнула, грохоча, железная дверь.
— Пошли, ведьмак.
— Мы с вами! — тут же влез Гоза.
— Нет. Хотя ладно, у меня теперхь хорхошее, — зевок, — настрхоение.
Кукуй провела публику вглубь выставки, юркнула между композицией с арахноморфом на скале и шкафом, заставленным куницами. Судя по тому, как легко отъехал с прохода паук — камень был репликой. Боболака поманила публику когтистой ладошкой и исчезла в чёрном проёме двери.
========== Глава 10.5 - Тигрхолак ==========
Когда гости с Гозой вошли в помещение, в нём было уже светло. Кукуй, давя всем своим малым весом на ручку цепи, поднимала стеклянное блюдо огня. Гоза с Когеном поспешили ей помочь, но опоздали — что-то под потолком щёлкнуло, и боболаку перестало тянуть наверх.
Вдоль стен просторной, по большей части пустой комнаты разложенные были груды меха, расставлены деревянные болванки и соломенные куклы, в которых угадывались силуэты животных и монстров, но фигура в центре перетягивала на себя всё внимание. Антропоморфный силуэт, изогнутый в позвоночнике по спирали. Метра три в холке, он нависал над вошедшими нелюдьми, раскрыв звериную пасть в немом рыке. В свете огня блестели яростные глаза, влажные клыки, летящая с языка слюна.
Марек обошёл кругом: конечно, это был оборотень. Человек, судя по размеру, женщина — по деталям. Крепкий, даже коренастый, при этом пластичный, он будто уворачивался от невидимой, ещё не встроенной в композицию угрозы. Густая белоснежная в голубой отлив шерсть в серых, почти коричневых полосах неравномерно редела к кончикам лап. Передние превращались в подобие рук с выпущенными (насколько ведьмак мог судить по кошколакам, тигролаки тоже должны были иметь способность убирать их) гнутыми когтями.
Шкура показалась Мареку со странностью, особенно в местах полос: будто принадлежащие им ворсинки были грубее основного массива шерсти (какое-то художественное покрытие для долговечности?). Несколько тонких старых шрамов проглядывали из-под шерсти по всему телу, но больше повреждений, к своему ведьмачьему удивлению, Яр не отметил. Даже хвост — гордость и редкость любого кошколака — до скульптора дошёл без потерь, вился длинной лентой в ногах. Волшебная сохранность для оборотня.
— Рхуками не!
Шлепок. Это Кукуй ударила по рукам Гозу. Он потянулся потрогать заднюю приподнятую лапу, из которой торчали длинные булавки с разноцветными кубиками и шариками на концах.
— А зачем ты его истыкала?
— Так дерхжится на кукле шкурха, балда, пока я всё не сошью.
— Он же был сшит… Ну, когда ты показывала.
— Мне не нрхавилось — я рхаспорхола. Опять.
Лайка тоже начала обходить экспонат против направления ведьмака, судя по лицу — глубоко очарованная. Коген, спохватившись, последовал за ней чуть в отдалении, прячась за юбкой с обеспокоенным видом, будто всё-таки побаивался, что фигура вот-вот оживёт.
Марек заметил в стороне стремянку и подтолкнул без спроса к тигролаку. Взбежал (тут же об этом пожалев и закряхтев) на пару ступенек, чтобы заглянуть в глаза. Мёртвые для живого, живые для мёртвого — пыльные стекляшки. Красно-лиловые, они смотрели с полузвериной морды, слишком понимающей для зверя, слишком неосознанной для человека.
Лицо это походило на лицо мантикоры или рыси. С кошколаками Яр встречался всего однажды и о сходстве с ними ничего сказать не мог. Одно было ясно — перед ним стояло существо, не упомянутое прежде ни одним известным ему ведьмаком, не записанное ни в одном известном ему бестиарии. Но стояло, некогда живое, а сейчас как живое.
— Не пойму по твоей хархе, ведьмак, — подозрительно щурясь, заскрипела Кукуй, — что думаешь?
— Я удивлён. Я… Гавка, как там барды выражаются?
— Смятён, поражён до глубины души, восхищён.
— Допустим, вот так.
Ведьмак потянулся железными пальцами тигролаку в рот, к стеклянным каплям слюны.
— Рхуки кышь! Стрхемянку выбью.
Марек поборол острое желание положить на «мокрый» язык тигролака пальцы, исключительно чтобы посмотреть реакцию Кукуй. Всё-таки, она спасла ему руку, а падать было высоко. Продолжил только смотреть.
— Так что, талант, ничего не колет твой глаз?
— Колет.
Марек слез с лестницы и отошёл оглядеть фигуру издали.
— Кроме того, что я страшно устал. Когда проклятый умирает в звериной форме, его тело превращается в человечье. А это — труп зверя.
Кукуй расплылась в хитрющем оскале.
— Я может и не рхисую, но тоже художник.
— Так он не настоящий?
— Такой же настоящий, как все мои дети.
— Я, как там, Гавка?
— Уязвлён? Тем, что не заметил подвоха. Ведьмин, а не отличил вымысел от реальности.