Тело лежало ещё на двух лужах. От руки раз, от ноги два.
Не смог истечь кровью, да?
Сердце наполняется теплотой, противным щемящим кайфом, какой, ты думал, бывает только от фисштеха. Удовлетворением. Вот оно что. Сам вбил себе в глотку меч.
Серебро — как и подобает проблемному лиху.
Лиху трусливому и слабому, раз оно не смогло смириться с новым ходом вещей.
Его же пожалели. Жизнь ему оставили. Жалкую, конечно, но…
Ты был лучшего о нём мнения. То есть… Ты был худшего, но…
Чуть не подумал, что он этого не заслужил. Нет, всё в порядке, поделом, только…
Мне всё равно жаль, Ыйан.
Нет, он не трус. Пожалуй, он совершил подвиг. Ты бы не смог себя убить, его тем более. Хотя, если бы он попросил… Желательно умолял.
Снимаешь морду кота с груди мертвеца, глядишь в камни на месте глаз — голубой как лёд, красный как вино.
Им нечего сказать.
Вешаешь на шею новый медальон, и он стукается о твой собственный, грязный, с пустыми глазницами. Кхрр-кхррр — они начинают вибрировать.
Тело опять завалилось на бок. Ладно, так удобнее. Кладёшь сапог на его лицо, как всегда мечтал. Чавк-чавк — выходит из горла меч.
Как он там его звал, упирая тебе в шею? Зунг? Пусть ещё служит.
Сзади хлопают крылья.
Оборачиваешься, но видишь только эльфку с глазами, залитыми кровью.
Вы стоите и смотрите друг на друга, а твоя неприязнь, твой восторг, растворяются где-то в прошлом.
— Тебя здесь не было, Лайка.
— Разве?
— Да. Я видел этот сон много раз, тебя в нём никогда не было.
— А может, я была в жизни?
— Нет, Лайка. Уходи.
— Это ты уходи. Ты же понял, что спишь. Ты должен проснуться.
— Нет, Лайка. Я ещё не снял с него ботинки.
И ты отворачиваешься от эльфки, потому что прежде, чем проснуться, нужно снять с трупа Ыйангыра ботинки. Больно они хороши.
========== Глава 12 часть 1 - Легенды ==========
Марек проснулся от гуслей над ухом. Прежде чем разодрать глаз, попытался выкинуть в сторону шума руку — не получилось: рука оказалась в крепкой хватке… Чего? Ах да. Марек бросил в Лайку другую, но по пальцам ей не заехал — Лайки рядом не было, как и музыки гуслей.
Ведьмак потянулся, кряхтя. Обычно после знакомого сна он вставал вторым, но эльфка, видимо, всё испортила. Или тело перегрузилось. Левая его часть ныла вся, подхватывая и разнося волны тупой боли с руки. Яр задвигал пальцами, и хоть управлял ими будто не он, они кое-как сгибались. Фиал Ласточки, к его сожалению, опустел ещё вчера, зато теперь можно было не жалеть Мёда, и ведьмак залил в себя всё, что было.
Сопроводил процесс нарочито мученическими хрипами и парой ударов работающих конечностей об постель — так принимать эликсиры было не обязательно, но вкуснее.
Кровать, хоть и не умещались на ней ноги, а лежали всю ночь на прислонённом стульчике, покидать не хотелось. Редкое явление в ведьмачьей жизни — хорошая кровать. Ведьмак всё же заставил себя подняться.
Комната, которую после долгих размышлений выделил прибывшим Гоза, видимо была гостевой — ничего в ней не говорило о личности хозяев: четыре кровати, большой пустой стол посредине, да шерстяные гобелены по каменным стенам. Узор на них был абстрактный, геометрический. Вчера ночью Яр комнату даже не заметил — сразу завалился спать, куда указали.
Скинутое по просьбе низушка на пол рваньё — куртку с плащом — он не нашёл, зато на спинке низкого стула лежала чистая рубаха, а на столе клочок бумаги со стрелочкой и лаконичным кривым «тебе» на всеобщем. Ведьмак решил, что ему, и не отказался сменить дырявую одёжку. Новая была заметно великовата в плечах, зато приятно крахмально пахла.
Марек не смог выяснить, на какой кровати спала Лайка, зато Коген оставил после себя одеяльный хаос — поднимался впопыхах. Других записок заспавшемуся не оставили, поэтому ведьмак взял след.
След Когена, по большей части дух мягкого (видимо, в силу юного ещё возраста) краснолюдского пота с примесью возбуждения и одеколона Гозы петлял по коридорам картин. В этой части Галереи, уже глубоко в скалах, висели на стенах полноценные произведения, но ни одно не подписано. Появлялись среди них периодически плоские скульптуры, но Мареку это всё интересно не было. А вот мелькающие периодически цветочные горшки в нишах внимание привлекали. То запахом, то видом растений, похожих на дутые, будто гнильцы, приземистые водоросли или даже грибы. Впрочем, и от незнакомой флоры ведьмака отвлёк волнительный запах выпечки, набирающий силу.
Послышались голоса. Ведьмак аккуратно толкнул дверь, и тут же зашипел — прямо в глаз плеснул ему яркий свет.
— О! Марёк!
— Ху-ха!
— Привет!
— Здорова!
— Ху-ху, — пробормотал Марек, потирая лицо.
На него глядело четыре пар глаз с уровня пояса. Кроме Когена, ещё два краснолюда и низушек.
— А я как раз тут рассказываю, как ты ярчука победил!
— Не дируса?
— А нам слово «ярчук» больше понравилось, — сказала краснолюдка.
— Да, оно звучит как-то добрее, чем «дирус», — кивнул низушек. — Им больше подходит.
— Добрее зверя в мире нет, — подтвердил ведьмак, приподняв загипсованную руку.
В ответ ему заулыбались и пожали плечами.
— Давай, Марёк, покушай, и пойдём на экскурсию.
— На куда?
— Галерею смотреть. Мы вчера с Гозой договорились, пока тебя шили, что он нам тут всё покажет.
— А… Ну, я не против, — Марек потянулся, кряхтя. — Тут хорошо пахнет.
Жители Галереи приглашающе отодвинули низкий, как и все остальные предметы мебели, крепкий стул, поставили ведьмаку завтрак: омлет в жареном хлебе с овечьими сосисками. А сами представились скульпторами.
— Ага, это вы, значит, лишили меня обезбола.
— Опять Кукуй что ли ворчала? — краснолюд зевнул.
— Её послушать — мы тут главные дармоеды, — вздохнула краснолюдка.
— А чего, не так разве, — пробормотал низушек.
Нелюди засмеялись. Ведьмак догадывался, куда ушли лекарства: у низушка забинтован был глаз и лоб, краснолюду недоставало пары фаланг, а краснолюдка сидела с перевязанными плечами.
— Жизнь за искусство! — кивнул низушек, заметив ухмылку ведьмака, пока тот их рассматривал.
— Похлеще ведьмаков будете.
И Яр принялся за тёплый, невероятно вкусный завтрак. Скульпторы при этом глаз с него не спускали: пялились нагло, но совсем не так, как рассматривали ведьмака люды и нелюды обычно. Без всякого интереса или неприязни, будто по какому-то делу, которое было то у него на лице, то на пальцах, то ещё где. С таким же отстранённым выражением, должно быть, он сам осматривал места происшествий.
Только когда до опустошения тарелки оставалась пара корочек хлеба, Марек решил уточнить:
— Надеюсь это бесплатно, хозяева, потому что заплатить мне нечем.
— Ку! Конечно не бесплатно, ведьмарь.
— Да, натурой будешь платить.
Марек чуть не поперхнулся грушевым соком (соком в Махакаме назывался сидр).
— Чего-чего?
— Попозируешь нам!
— Слава Лебеде…
Нелюди не поняли, что смутило ведьмака, но похихикали вместе с его хрипом, дослушали историю Когена (немного приукрашенную в пользу ведьмака) и разбрелись по делам, наказав натуре приходить вечером. Куда — не объяснили. Когда — тоже, учитывая, что Марек и сейчас не уверен был, что на дворе утро.
Гоза нашёл гостей на кухне, когда Яр возился с механическим венчиком, зажав его в коленях. Лицо ведьмака, по крайней мере его половина, сияла глупой детской радостью, пока в руках крутились железные лопасти.
— Привет, Коген…
— Ху-ха!
— Привет… ведьмак. ты что, венчиков не видел?
— Таких — нет.
— Как же всё плохо под Горой.
Коген закивал в подтверждение.
— Знаете, эта штука похожа на ветряк.
— Что это?
— Крути, — сказал ведьмак, вручая Когену инструмент.
И Коген закрутил. Марек загнул об живот железные пальцы, оттопырил мизинец и начал тыкать им в лопасти.
— Вот такой тренажёр у нас был в школе. Вместо пальца — ведьмачонок. Ускорься, — Коген ускорился. — Надо было пройти и не получить по башке. Или ногам. Ещё давай, — Коген поддал. — Вообще-то, у них нет ничего общего, кроме того, что они крутятся. Быстрее. Не знаю, почему вспомнил.