— В плену художников.
— Странно, что ты не в плену, Йольт. Вживую ты куда интересней.
— Да что ж вы все говорите-то.
— Ведьмак не слышал комплиментов? Сомнительных, конечно, но хоть каких. Холодно тут. Идёмте-ка отсюда.
— Уго, я вам нужна? — Кукуй упёрла руки в боки. — Я занятая вообще-то.
— Делай что хочешь. Сегодня, по-моему, у нас вообще выходной?
— Именно. А ты, талант, не думай слишком много. Не за всё приходится платить.
— Мне ли не знать.
Уго, Марек и Коген покинули мастерскую Кукуй. Борта нашлась, похрапывающей калачиком под лапами медведя, на подстеленной шкуре.
— Да, я дома, — пробормотал Уго. — У меня к тебе разговор, Йольт из Ярсбора.
— Уже понял.
— Только сил нет. Сдайся пока художникам, я отдохну с дороги — а там поговорим.
— Идёт.
— Хм, этот удрал, эта дрыхнет. Мне вас теперь нянчить что ли?
В зал влетел Гоза, решив дилемму старосты.
— Прово, — уфх, — проводил.
— Спасибо, Гоза, вовремя. Возвращаю тебе ведьмака с Грантом на попечение.
— Стой! Что это, хах, было?
— Гооги? Без понятия, Гоза. Мы столкнулись на пороге. Кажется, кто-то слишком беспечно гуляет там, где не должен, — Уго обернулся к гостям. — Да. Рассчитываю, что с Гоогами вы больше не пересечётесь, так что прощайтесь со всеми, с кем успели подружиться. Завтра вам следует покинуть Галерею. И простите, что вам пришлось задержаться. У меня были важные дела на Карбон.
— Наоборот, было здорово! — выдохнул Коген.
— Молодец, Гоза.
Гоза пробормотал что-то в ответ вперемешку с одышкой и махнул уходящему старосте рукой.
========== Глава 14 - Договор неба с облаками ==========
Ветерок качнул кружевные занавески. Занёс в дом прохладу и невесомую тень. Шаг на раму, шаг на подоконник, шаг на узорный ковёр. Ни скрипа, ни напряжения. Какой добрый дом, как легко он впустил незваного гостя.
Глаз блеснул в темноте — ищет. Нашёл быстро. Два дыхания там, одно здесь, не считая собственного, неприлично громкого. Два сердцебиения там, одно здесь, не считая собственного, оглушающего. Дом этого не слышит.
Глаз потух — вспыхнуло лезвие. Скромное в руках тени, крупное для шеи, над которой повисло. Не легло.
За эту шею тени никто не платил.
Никто не платил за шею девочки с дыханием и сердцем старика, с неприятным душком и белой кожей. Тень отпрянула от чахлого ребёнка.
Кровь марширует в ушах. Сухо и пусто в пасти — запах хвори не пошёл за тенью. Замер в детской, как и все остальные запахи.
В детской… Кто оставляет открытыми окна в детской? При больном ребёнке в холодном Каэдвене. Здесь недобрые ночи. Здесь голодные, злые вороны и крысы, еноты и белки. Только коты здесь не злые и не голодные, ведь им платят золотом.
Тень передёргивает — рябь мурашек проливается по телу. Это на прощание. Холодеет в конечностях — больше они не твои, тень. Но они делают дело. Они крадутся на мерный бой крови, шелест дыханий.
Цок-цок — по крыше коготки, котёнок ищет дом.
Чтобы тепло, темно и сухо, чтоб жить от всех тайком.
Тень слушает музыку. Песню, колыбельную. Нет, не может же она сама себе её петь? Тень ещё соображает, всегда соображает. Даже с пылью, хрустящей на зубах. Хорошо, что дом этого не слышит. Кто-то мурчит в голове.
Топ-топ — найдёт малыш дыру и юркнет изучить,
Секретно, мягко и черно — дыре кроваткой быть.
Что ж, если у вас ребёнок, первой умрёт мать. Матери чуткие.
Бутон ваты распускается в затылке, уши пробивает звон. Дом не слышит. Если бы не славная ровность, гладкость, лёгкость под рукой, под резким глубоким рывком, тень бы разозлилась. На что? Звон заглушает песню.
Шурх-шурх — труха обнимет шерсть, зверёк свернётся спать,
И ты ложись, свернись зверьком, пока целует мать.
Звон заглушает бурление вскрытой гортани. Багровеет подушка, багровеет бельё. Это не твоя кровь, тень, не та, что пляшет в твоих ушах, разрывает сердце и глаз. Но шум отступает, будто ты пустил кровь себе.
Нет, отец, не просыпаемся. Хруст позвонков как грохот дерева, упавшего в чаще леса. Ложись к матери, отец, а тень положит пальцы тебе на горло.
Мур-мур — под песню ты заснёшь и не заметишь сам,
Как ночью холод в дом вползёт мешать волшебным снам.
Тень блаженно улыбнётся, прочитав пальцами жар, тепло, холод. Как здорово чувствовать. Жаль, запаздывает нюх. Должно быть, бельё и кровь замечательно пахнут вместе.
Чирк-чирк — огниво даст искру, чтоб малыша согреть…
Колыбельная затихает. Как так, она же не кончилась.
Тень слышит не скрип, не шаг, не дыхание — колебание воздуха. Вздрогнуло пространство в дверях. Тень оборачивается. Хворная девочка застыла в проёме.
Жаль, ведь за тебя не платили. Лучше бы ты оставалась в постели, хворная девочка.
Тень не спешит без причины. Тень сделала всё, что должна была сделать. Тень наслаждается телом, воздухом, темнотой. О, наконец и запахом. Какой чудесный запах. Как погано зудят под ним зубы.
Хворная девочка смотрит мимо, смотрит на спокойных родителей. Должно быть, в такой темноте она видит, что матушка лежит в лепестках. Что папенька залюбовался ею, вывернув шею. Только цветы так не пахнут.
Хворная девочка смотрит на тень, а та улыбается, как умеет. Тень думает о цветах. Тень пытается вспомнить, как пахнут цветы. Вряд ли так же мерзко, как пахнет сейчас мир вокруг. Тень блаженно вдыхает сахарный воздух. Тень забыла про девочку.
Доли секунды хватает, чтобы вспомнить.
Слишком резко потянулись мышцы на твоём гладком лице, девочка. Дали тени команду рвануть, схватить, впиться.
Забить крик в зародыше.
Потушить два кошачьих глаза.
Кошачьих? Наверное, тень отразилась в зеркале.
Уроком будет вой печи, чтоб в ней не спали впредь.
Удар. Хлопок. Вспышка. По ножу, по руке льётся кровь. Кипяток греет пальцы. Приятно. Белизна застилает глаз. Гадко. Шум ударяет в виски. Не прежний, не изнутри — снаружи.
Яркое солнце. Небо и облака. Под ними нет тени, только ведьмак. Держит за волосы хворную девочку. Она поливает кровью руку убийцы, белое платье, холодную землю.
Кто-то кричит. Кто-то кричит. Кто-то кричит.
Что-то копошится в груди ведьмака. Поднимается к горлу и застревает. Застревает ведьмак, не может сдвинуться с места. Он оглушён, он ослеплён. Тело не делает дела. А голова чиста, как никогда не была. Только руки в крови.
Марек смотрит на Йольта. Они почти одного размера. Что художник нарисовал на его лице? Марек не понимает. Точно не то, что было тогда. Точно не пустую потерянность.
Яр замечает царапины: на лице Йольта, на его руках и одежде в багровых пятнах. Что это, намёк на то, чем история кончится? Художники любят такое.
— Что было дальше? — спросил бархатный голос.
Уго поднёс лампу к деталям, в которые щурился ведьмак.
— Как и до этого, ничего интересного. Кто-то ударил, кто-то что-то сломал. Потащили с рыночной площади.
— И что же, Йольт не сопротивлялся?
— Нет. Не мог. Не мог даже палец согнуть.
— Такое бывает от фисштеха?
— Видимо, бывает. Спазмы и скованность были физическими.
— Уверен?
Яр оторвался от дурацкой картинки. Уставился на Уго. Сдержанный взгляд бесцветных глаз лежал на Мареке всю историю. Ничего не говорил, ничего не просил, просто смотрел.
— На что ты намекаешь?
— Ни на что. Так, уточняю. Согласись, история странная.
— Бывали и страннее. Но да. Ребёнок, о котором не знал заказчик. Детская комната без единой игрушки. Девочка без шагов. Маска, которой не оказалось на мне. Впрочем, я был не в себе. Что из этого вообще было правдой, не помнит даже Ярсбор.
— Позволь вопрос.
— Я только и делаю, что отвечаю на вопросы.
— До этого они были по делу. А сейчас скажи, разве не опасно выполнять заказы на изменённое состояние ума?
— Нет, когда это заказ на людей. Я только перед ними. Стараюсь.
— Но-но, я тебе не батюшка.
Марек хмыкнул.