— Здорово.
— Проще было бы пройтись по Галерее в тихий час, повырезать всех потихонечку, но-о…
— Но?
— Я так больше не делаю. И потом, я бы выхода не нашёл.
— Хи-хи, да уж, у них системы куда сложнее накерских и шарлейских.
— Ты позвала попрощаться?
Лайка отвела глаза.
— Да. Скоро меня тоже не будет.
— Боишься?
— Наверное, нет. Жалко только немного. Понравилось мне жить. А со смертью, думаю, мы уже подружки. Думаю, она готовит для меня чай. «Садись, садись, не стесняйся, твой любимый», скажет мне она. Смерть, должно быть, даже лучше меня знает, какой мой любимый.
Лайка подняла лицо к небу. Редкие облачка ползли по звёздам, лениво отправляли на Махакам снежинки.
— Мне хотелось умереть под открытым небом, поэтому мы тут.
— Одной умирать не хотелось?
— Пожалуй. Но скорее не хотелось оставлять тебя без ответов. Не хотелось быть очередным белым пятном в твоей памяти. Всё-таки, мы так давно вместе, — Лайка опустила тяжёлые ресницы. — Я так много о тебе знаю, а ты обо мне ничего. Нечестно.
— Согласен. Но ты можешь говорить о чём хочешь. Это твои последние минуты.
Эльфийка уставилась на ведьмака, едва приподняв брови.
— Это кто говорит?
— Не знаю. Наверное, герой какой-то песни.
— Требую возвращения моего прозаичного ведьмина.
— Иди ты.
— О, он на месте, спасибо. Но герой той песни прав. Это мои последние минуты. Хотя… Хотя у меня давно уже нет ничего моего. Знаешь, что было моим? Гусли. И то не эти. Не те, на которых я играла для тебя в корчме. Те я украла, как барды воруют друг у друга рифмы. А потом мне стало тяжело их держать. Думать?.. Делать?
От Лайки, ничем не пахнущей последние дни, повеяло металлом.
— Ты, наверное, уже понял, кто… как или что я?
— Есть пара догадок.
— Поделись, пожалуйста. Знаешь, мне нравится твой голос. Всегда нравился.
— О, э… ладно.
— Ну, с тех пор как я научилась понимать твою кашу, конечно.
Марек закряхтел. На самом деле заворчал, но очень неразборчиво. Лайка захихикала, и сам Яр, осознав произошедшее, улыбку не сдержал.
— Что ж, Лайка. Ты не спишь, не ешь, больше не оставляешь следов. Тебя не убивает впившийся в горло ярчук. Начнём с того, что ты не материальна. Ну, или частично, потому что потрогать тебя, — Марек протянул эльфийке руку, чтобы ткнуть в локоть, — можно.
Пальцы прошли сквозь Лайку.
— Кажется, больше не можно. Чёрт, а я рассчитывал на прощальный поцелуй.
Эльфийка засмеялась, будто бабочка забила крыльями.
— И с каких пор тебе нравятся поцелуи?
— Ни с каких. Но тот герой из песни нашёл бы их… под стать последнему куплету.
Лайка придвинулась к ведьмаку и протянула ладошку. Так дети предлагают сцепиться пальцами. Марек принял. Ничего не ощутил, даже призрачного касания, — он мог бы сжать кулак и ни на что не наткнуться. В руке его лежало что-то неизбежно уходящее или давно ушедшее.
Эльфка придвинулась к ведьмаку и чмокнула в шрам. Даже ветер целует телесней.
— Будет мне подарком на день рождения, — прокомментировал пустоту ведьмак.
— У тебя день рождения?
— Ага.
— Здорово! А какая сегодня дата?
— Не знаю.
— Не страшно. Сегодня отличный день для дня рождения, — Лайка подвинулась ещё немного. Заторможено, с усилием. Наклонилась, чтобы чмокнуть снова, в живую щёку. — Вот тебе подарок за все прошлые дни рождения, когда я не могла поздравить. А вот за будущие.
Лайка поцеловала Марека в лоб.
— Продолжай догадки, именинник ведьмин.
— Ты прилипла ко мне, когда я сломал меч. Но ты не привязана к нему, иначе осталась бы в Банульфрике. Но ты плохеешь, потому что мертво твоё тело, разбит Зунг.
Марек замолк, но Лайка не подогнала его. Смотрела пустыми глазами, как при первой встрече.
— Думаю, ты что-то вроде духа предмета. Как домовой, только… Вещевой.
Она улыбнулась.
— Неплохо, ведьмин. Близко, наверное. Тело моё и правда мертво. Только сгнило давно. Хотя, зная ведьминов, наверное, меня сожгли.
— Ты всё-таки была человеком? В смысле, эльфом.
— Конечно. Ты же видел моё имя в документах на Йеммельзунг Эльста. Слышал.
— Я решил, что ты врёшь. Что ты украла имя у прошлой хозяйки.
— Я старалась тебе не врать, ведьмин. Лайкафильнир моё имя. Я умерла двести шесть лет назад под Шаэрраведдом. Под флагами с угольным кругом. За Аэлирэнн.
…Эльфийка пропускает удар. Талию разрывает вязкая боль, впивается в бок, сводит тело до хруста в мышцах. Она успевает заслонить мечом шею. Волны Зунг хватают железо врага — изгибы не дают острию съехать вниз. Эльфийка теряет силы. Валится, ударяясь спиной о труп. Вся земля в трупах. Перекат от нового удара, стон боли. Эльфийка лягает врага, попадает по пальцам. Грязь забивается в горящую рану. Больно. Но нельзя проиграть, иначе проиграют Аен Сейдхе. Человек должен умереть. Холодные карие глаза наливаются злобой, застилаются чернотой. Это капиляры полопались, это со лба льётся кровь своя и чужая. Эльфийка ставит в грязь руки, готовится оттолкнуться. Латный сапог ломает пальцы. Стон. Человек поднимает Зунг, заносит над эльфом…
Кап. Кровь упала на снег. Кап-кап-кап. Полилась бордовым ручейком. Снегу бы плавиться и шипеть, но он кровь не чувствует. Этой крови давно не существует. Голова ведьмака тяжелеет — его сносит запахом, которого давно не существует. Запахом поля боя. Легкий ветерок уносит его прочь из головы, из Махакама, в прошлое.
Лайка сидит в крови. На руках, на одежде. Её бок чёрный, черно лицо. Чернеет пламенеющий меч под бледной рукой, что не проваливается в нежный снег. Этот меч привиделся ведьмаку в блеске снега и крови, которую не впитывал плащ.
— Такой я умерла, — шепчет Лайка, и лицо её рассекает гладкая трещина, кровоточит. — Умерла бы.
…Витиеватое лезвие вспарывает человека. Новая волна крови накрывает эльфийку.
— Лайка! Вставай, где твой меч?
Ведьмак приседает, почти падает. Кто-то заносит над ним топор — получает в пах сталью, ровно в артерию.
— Лайка!
Эльфийка — тряпичная кукла. Ведьмак зажимает рану на талии. Кладёт знак. Оглядывается. В суматохе, в пыли и дыму, где-то там, он не видит, но чувствует магию. Туда дрожит медальон. Новый дхойне получает по ногам.
— Терпи, Лайка. Не засыпай.
Эльфийка тонет в стонах. Они говорят ведьмаку, что она жива. Но они слабеют. Очередной дхойне замахивается мечом. Стрела вырастает из его глазницы.
— Лекарь!
Лекарь занят. Он держит руки, держит свет над порезанной шеей. Ведьмак пинает его в спину. Свет гаснет, эльф захлёбывается в крови, лекарь в отчаянии.
Он не в силах сопротивляться. Он готов к смерти, но смерти не до него. Над лекарем нависает ведьмак. Их ведьмак.
— Ва… Варьян…
— Срочно, держи её жизнь.
— Варьян, ты только что…
— Не до этого, — ведьмак кладёт знак. — Аэлирэнн не должна умереть. Держи её жизнь. Быстро.
— Лайка? Тебе не больно?
Лайка истекает кровью.
— Нет, милый ведьмин. Моя боль осталась там.
…Они продираются через битву. Через убой. Лекарь снимает ведьмачий знак, кладёт магию. Её не хватает — раны слишком глубокие, Аэлирэнн потеряла слишком много крови. Не важно. Она не должна умереть. За её жизнь борется чародей, за её жизнь борется ведьмак. Два эльфа находятся в конвой. Знак. Они тоже знают: Аэлирэнн не должна умереть, они тоже борются за её жизнь. Один из них умирает за Аэлирэнн. Чародей падает, но его поднимают за шкирку. Он должен лечить ценой своей жизни. Он лечит, он умирает за Аэлирэнн.
— Куда мы, Варьян? — кричит эльф, что готов умереть за Аэлирэнн. — Поддержка не в той стороне! Её нужно…
Варьян контужен собственными знаками. Он не слышит, но читает по губам, по бровям, по развороту плеч тень сомнения. Эльф получает кинжалом по горлу. Он умирает ни за что.
Лайка больше не стонет, но Варьян слышит её сердце. Медленный тихий бой…
Марек его не слышит.
— Я не знаю, что было дальше, ведьмин. Не знаю, как он нашёл того эльфа, как не дал умереть мне, пока искал. Но Варьян много рассказывал мне потом.