Откровенно пялиться, конечно, не стал, разглядывал исподтишка, как первоклашка с лакированным ранцем за спиной глазеет на красивую старшеклассницу, которая вряд ли обрадуется его вниманию, засмеет, если заметит, и хорошо еще, если уши не надерет.
От созерцания его отвлекла вышедшая из кафе Марьяна. Сперва подумал, обиделась и решила демонстративно, не дожидаясь, пока он докурит, уйти. Приготовился останавливать – любой ценой, да хоть с разбегу на колени в ближайшую лужу, если уж сам виноват, вспылил из-за сущего пустяка. Но потом увидел, что Марьяна выскочила без пальто, в одном тонком трикотажном платье. Остановилась на пороге, не приближаясь, чтобы не стать жертвой пассивного курения, спросила:
– Ты же потом вернешься? Я чай уже допила, есть смысл еще заказывать?
А на лице ее было написано: «Прости меня, пожалуйста, я жуткая зануда, знаю сама, но это только потому, что ужасно стесняюсь. И всегда стеснялась – тебя, Мэй, вообще всех на свете, к кому не успела привыкнуть, но вы с этой чертовой черной всклокоченной бабой, конечно, хуже всех, никогда не знала, о чем с вами говорить и куда девать руки, поэтому при вас вела себя гораздо глупее, чем обычно. И вот сегодня опять. Стеснительность, к сожалению, не лечится ни временем, ни даже смертью того, кто нас познакомил – совершенно напрасно, кстати. Умный мальчик, мог бы сообразить… Я бы, конечно, попросила прощения за глупую лекцию про кофеин, если бы мне хоть на миг пришло в голову, что в подобных случаях следует извиняться, я так не привыкла, не умею, не знаю, с чего начать, поэтому могу только виновато смотреть».
Вздохнул, подумав: «Ладно, зато извиняться отлично умею я».
Сказал преувеличенно ласково, как говорят с чужими детьми, желая понравиться их родителям:
– Прости меня, пожалуйста, Марьянка. Думал, и так понятно, куда и зачем я пошел, а со стороны, наверное, выглядело, как хамство. Совершенно не хотел тебя обижать. Просто не сообразил. Конечно, я сейчас вернусь. Иди в тепло, пока не замерзла. И чай обязательно закажи. Надо поговорить, а мы еще и не начали.
Марьяна встрепенулась, кивнула и пошла обратно в кафе. Последовал за ней буквально три минуты спустя, и был вознагражден за такую поспешность, столкнувшись на пороге с госпожой консулом. Теперь, в роскошном белом пальто поверх строгого костюма, она казалась не просто элегантной женщиной, а как минимум Снежной Королевой в изгнании. И даже смуглое лицо не помеха образу, на горнолыжных курортах еще и не так загорают, а заснеженные вершины, безусловно, проходят по ее монаршему ведомству.
От полноты чувств замешкался, загородив проход, и консулу пришлось его обходить. Маневрируя, слегка коснулась плеча, покровительственно улыбнулась, шепнула: «Простите мою неловкость», – и пока пытался сообразить, на каком языке она это сказала, скрылась за углом.
Марьяна ждала его, запивая ромашковым чаем кусок черничного пирога. Стоило сесть рядом, смущенно защебетала, что от углеводов в первой половине дня вреда не очень много, особенно если в расписании значится спортзал, уже много лет для нее совершенно обязательный.
Был настолько великодушен, что не стал говорить: «Да какая мне разница». Кажется, даже нашел в себе силы кивнуть. И сразу перешел к делу. Так, мол, и так, мы с Мэй потрясены твоим поступком, ясно же, что ты вовсе не обязана была ехать на край света и хлопотать там с кремацией бывшего мужа, не твоя вина, что он за столько лет так и не выбрал времени официально оформить развод. По уму, похоронами должны были заниматься мы, как ближайшие друзья, но мы, сама понимаешь, не знали, что с ним случилось, даже вообразить не могли, а что писать и звонить перестал – так это же Марик, сколько раз уже пропадал на месяц и даже больше, и ничего. Если бы ты сразу мне позвонила, как только узнала, мы бы, конечно… но ладно, проехали, что теперь говорить.
Марьяна слушала его, потупившись, в нужных местах вежливо бормотала: «Ну что ты» и «Я понимаю», – отыгрывала свою партию скромной великодушной вдовы на пятерку с плюсом, ничего не скажешь, молодец.
Наконец перешел к сути дела, то есть к деньгам, которыми они с Мэй решили компенсировать внезапно свалившиеся на Марьяну дорожные и похоронные расходы – как бы по справедливости, хотя сами прекрасно понимали, что просто из ревности, не желая смириться с тем, что в последний путь Марика провожала совершенно чужая женщина, бывшая жена, а не они сами. И одновременно в знак благодарности за то, что все-таки позвонила, уже из Пури, спросила о самом важном: «Вдруг ты знаешь, как Марик хотел бы быть похоронен?» – и слова поперек не сказала, услышав, что тело следует сжечь, а прах развеять над океаном, только пробормотала сердито: «Какой романтический бред», – и была по-своему права. Но сделала все как надо, пока лучшие друзья тщетно бились за срочные визы с индийскими консульствами, он в Восточном полушарии, Мэй в Западном; обе битвы были позорно проиграны, без справки о близком родстве с покойным к бюрократам с подобными просьбами лучше не подступаться. Пришлось Марьяне справляться самой. И теперь надо вернуть ей деньги. Они с Мэй так решили. По многим причинам. Такие дела.