Оказалось зря.
— Не думал, что он обольёт меня кислотой? — с искусственной усмешкой уточнила брюнетка, отклоняя голову вбок. Она старалась выглядеть равнодушной, однако от Михаила не укрылась её дрожь, бившая тело. — Что ж… ему уже давно чужды отцовские чувства. Просто сам жест был неожиданным. И… — неожиданно Крис опустила глаза, а потом также резко вновь подняла их вверх, снова останавливая взгляд на красивом мужском лице. — Спасибо тебе.
Ефремова старалась выглядеть решительной. Но пугающая бледность девичьего лица выдавала её с лихвой. Зелёные глаза неестественно покраснели от слёз. А губы сжались в одну тоненькую линию. Всё это придавало ей какую-то отрешённость и болезненную усталость.
И, наверное, впервые за долгое время мужчина просто не знал, что сказать. Просто потому, что все слова в один момент показались каким-то нелепым и пафосным бредом. Ведь, что бы он не сказал, это не дало бы никакого толка. Тогда к чему сотрясать воздух?
Вместо этого Михаил только подошёл ближе к девушке, слегка приобнимая за плечи и осторожно целуя в макушку. Только потом он спокойно направился к собственной машине, и брюнетка, всё понимая, последовала за ним, теснее прижимаясь к тёплому боку. И мысленно Ефремова была благодарна ему не только за спасение, но и за это молчание, которое было для неё дороже всяких слов.
***
До вечера Кристина старалась не выходить из комнаты и не попадаться мафиози на глаза. Просто потому, что не хотелось сейчас смотреть на него и снова испытывать это жгучее чувство вины, которое почему-то не переставало душить её, хотя причин для этого не должно было быть. Однако покинуть комнату всё же не хватало решительности. Хотя раньше Ефремова никогда такого не испытывала.
Да и, если быть честной, то она до сих пор не понимала, как всё так происходит, что она вечно чувствует себя рядом с этим мужчиной полной идиоткой. И, наверное, брюнетка продолжила бы сейчас грустно сидеть на кровати в одиночестве, притянув колени к груди и смотря в стену, если бы не осторожный стук дверь, а потом такая знакомая фигура возникшая на пороге.
— Может быть, перестанешь прятаться от меня?
Привычный силуэт. Хитрый прищур тёмно-карих глаз. Голова, отклонённая вбок. Ухмылка, окрасившая губы. И слегка грубоватый голос. Такой, что, кажется, что-то внутри начинает болезненно колоть. Просто от ощущения того, что всего этого могло сейчас не быть. Она старается не давать этим мыслям волю, но только ничего не выходит… Наверное, поэтому брюнетка лишь ещё сильнее трусливо притягивает коленки к груди, продолжая молчать.
— Знаешь, обычно девушкам идёт молчание и покорность, — осторожно произносит Михаил, тихонько подходя к Ефремовой, и спокойно опускаясь на постель рядом с ней, внимательно рассматривая её. — Но в случае с тобой… это правило явно не работает. Мне ведь нужна моя Кристина, а не перепуганная селёдка.
Сейчас мужчине она представлялась именно такой. Какой-то забитой и неестественной. Ему казалось, что ещё секунда и снова повторится происходящее на мосту. Вот она сидит, такая маленькая в его рубашке с испуганными глазищами. Так сжалась, словно снова отгородилась от мира.
Возможно, нужно было дать ей побыть одной. Однако в прошлый раз подобная мысль привела к почти трагичным последствиям, а потому рисковать сейчас ему не хотелось. Единственное, что оставалось смиренно ждать. Сидеть рядом и пытаться достучаться. Правда, он совсем не знал как…
Не думая, мафиози невесомым движением протянул ей руку, и Кристина, неожиданно закусив губу, приподнялась и придвинулась к нему. Так легко и просто. Устроилась под его боком, как маленький израненный котёнок. И это вызвало у него лишь лёгкую полуулыбку, и он чуть приобнял девушку, чувствуя, как она носом уткнулась в его плечо. Это тут же отдалось в груди теплом.
И ему почему-то было так уютно молчать рядом с ней.
— Я очень сильно любила своего отца… Я верила ему всегда и без оглядки. Верила и в тот день, когда он в первый раз… — Брюнетка, сильнее вжалась в мужчину, просто потому что молчать дальше не было сил. Словно что-то резало. — И сегодня снова… Снова мне напомнили, что мой удел — давать всем направо и налево. Я не могу. Больше… Я не могу… Не хочу… И ты мог из-за меня… Господи…
Секунда — и Михаил нежно приподнимает её лицо за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Зелёные в карие. Секунда. Две. Три. А, кажется, будто целая вечность…
— Если я здесь, значит, ты нужна мне. Любая. А остальное мои проблемы, зеленоглазка. По сути, ты должна злиться на меня за то, что вообще допустил это, слышишь? Твоей вины ни в чём нет, понимаешь? Ты не виновата в том, что твой отец — мудак.
И в этот момент она смотрит на него так, что ему хочется просто прибить всех, кто хоть когда-то причинил ей невыносимую боль. Этой маленькой девчонке. По-настоящему ранимой и нежной. Этой колдунье с пленительно зелёными глазами. И нет в ней никакой мистики, как говорят они все. Есть только израненная душа.
Кристина ничего не говорит. Молчит. И награждает его таким трепетным взглядом, что всё внутри сжимает и скручивает. Она теснее жмётся к нему, словно в поисках защиты. И единственное, что ему остаётся лишь крепче обнять её, оставив невесомый поцелуй на виске, слыша нежный девичьи шепот и чувствуя тонкие пальцы, обхватившие его шею:
— Просто побудь со мной… рядом…
22. Хочу тебя.
Какая глупость, считать красоту — небесным даром. Какая глупость — думать, что именно она приносит девушке счастье и обеспечивает безбедную жизнь. Скорее, в нашем несправедливом мире красота становится настоящим проклятьем. Ведь за ней никто не пытается даже разглядеть тебя.
А большинство и вовсе ставят твою внешность в один ряд с понятием «шлюха». Сначала пошловато восхищаются, а потом лишь желают животно обладать, трахая в самых извращённых позах, чтобы чувствовать своё превосходство. Правда недолго, потому что впоследствии быстро выбрасывают, как использованную и устаревшую игрушку.
Слишком знакомое и болезненное чувство униженности и никчёмности, подаренное той самой красотой, которую Кристина всегда называла проклятьем. А как иначе назвать то, что приносит только слёзы и разочарования? То, с чем все шестнадцать лет она мечтала расстаться, чтобы только её оставили в покое.
И, кажется, только несколько часов назал Ефремова, действительно, испугалась, что та самая красота исчезнет. Ощутила этот страх в секунду. Но не из-за любви к себе, а из-за банального понимания, что, потеряв свою симпатичную внешность, тут же перестанет быть интересной Михаилу. И это осознание больно душило, заставляя все эмоции выходить наружу.
Слёзы, всхлипы. Долбанная слабость, такая непозволительная, но такая необходимая. Как и объятья мафиози, в которых девушка так и уснула, неосознанно сильно прижимаясь к нему. А он почему-то ничего не говорил, только поглаживал её русые волосы и осторожно целовал в макушку. И от этих прикосновении по телу разливалось тепло. Настолько сильное, что брюнетка буквально не могла отлипнуть от него, совсем не думая о последствиях.
Правда, посреди глубокой ночи неожиданно проснулась от какого-то непонятного ощущения. И не сразу поняла, откуда оно возникло. Кристина приподнялась, оглянулась, присмотрелась, чуть поёжилась от прохлады. И только после сковавшего ощущения холода, до неё дошло, что в постели она одна…
Ефремова тряхнула головой, а потом притянула к себе лежащий недалеко плед и обмоталась им. Снова осмотрелась вокруг и ощутила какое-то горькое и неприятное чувство. Устало выдохнула, а потом осторожно поднялась с постели, касаясь ногами пола и тихонько прислушиваясь к лёгкому шуму за дверью.
И то эти звуки едва можно было бы назвать шумом. Скорее, это было похоже на лёгкий шорох, почти не привлекающий внимания. Но Кристину он почему-то насторожил. И минуту колебаясь и сомневаясь, девушка всё же решительно подошла к двери. Выждала несколько минут для верности, а потом аккуратно приоткрыла дверь, выскальзывая в холл.