Интересно. Аведь еще пару месяцев назад мне казалось, что уже ничто не сможет пробудить во мне интерес. Так что я искренне расстроился, когда время занятия подошло к концу. Впрочем, не настолько, чтобы задерживаться: профессор Карс, преподававший теорию и практику тактики боя, которые были следующими в расписании, не любил опозданий, а его полигон находился на другом конце Академии. Кстати, до этого мы занимались только в общих залах, а сегодня впервые должны были посетить настоящий боевой полигон.
По дороге задумался, а почему практические занятия тоже ведет профессор, а не боевой офицер, например. Это выглядит как‑то слишком мягко. Хотя кого — кого, а профессора Карса назвать мягким было бы очень сложно. Из того, что написано об авторе в предисловии к Тактике карточного боя, да, именно он ее и написал, так вот о нем известно, что родился он в Латвии еще в Союзе. После развала родители никуда не переехали, а он забыв и наплевав на все окружающие его социальные бури сосредоточился на науке. После появления карт, он не бросился ни разрушать мир, ни спасать его, а спокойно засел за изучение своей серебряной карты. Информации было много, и уже через месяц он попытался напечатать несколько своих находок в одном незатейливом научном журнале. Тут‑то его и заметили и предложили сотрудничество. Гюстав сначала отказывался, но ему быстро дали оценить все прелести государственной поддержки, и он продался душой и телом. Настоящий ученый. Как Михаил его убедил тратить свое драгоценное время на обучение таких неучей как мы, я даже представить не могу, но, как говорят в научных кругах, работать с таким человеком большая честь.
Гюстав Карс встретил нас за кафедрой, с недовольством подглядывая на старые механические часы, мне кажется, что даже с четвертого ряда я слышу, как там щелкают и крутятся шестеренки.
— Сегодня вам всем выдали медные жезлы, — действительно на выходе от профессора Маркова нас поймали, отвели на склады и выдали по короткому двадцатисантиметровому медному штырю весьма потертой наружности, — Кто мне может сказать, почему медные? Молчите? Неужели, вы совсем не готовились. Я слышал от кого‑то из коллег, что среди вас есть гений.
Кажется, я догадываюсь, что будет дальше, не хотелось бы ударить в грязь лицом. Думай, почему медные, ведь, что‑то слышал же про это, правда, металл был другой. Кстати, а зачем вообще они нужны? И стоило подумать об этом, как в памяти встали гвардейцыЛилу, которые из алмазных жезлов пробивали даже защиту золотых карт.
— Так это вы, молодой человек, — прекрасно, меня уже сдали и теперь злорадно наблюдают, судя по всему, наш отряд не любят и хотят получить компенсацию за мой успех на боевой физике — сможете порадовать старика?
— Конечно. Нам выдали медные жезлы, потому что алмазных на всех не напасешься, — аудиторию накрыл приступ хохота. Всему презираемый трус, в их представлении, показал свое настоящее лицо и все‑таки опозорился, но профессор в ответ только довольно щурился.
— Прекрасный ответ. Действительно, алмазные жезлы подошли бы гораздо лучше, но это несколько дорого. Их получают в качестве награды только самые достойные из серебряных карт. Возможно, когда‑нибудь в их числе окажетесь и вы.
— Профессор, но вы же спрашивали про медные жезлы, при чем здесь алмазы? — Андрюша не выдержал и даже привстал.
— Ну как же. Эти жезлы сделаны из меди, как самого теплопроводного из дешевых материалов. Благодаря его свойствам вам будет проще концентрировать атаку карт при точечных атаках, — поймав несколько недоумевающих взглядов, профессор объяснил все до конца, — А у алмаза теплопроводность в два с половиной раза выше, чем у меди, соответственно, и его атакующие свойства лучше. Но сделать такой жезл для каждого не по карману ни одному государству. А теперь встаем, нечего сидеть: сегодня теории не будет, будет полезнее потратить все время на практику.
И выбравшись из‑за кафедры он пошаркал в сторону выхода. Все остальные маленькими группами — отрядами настороженно двинулись за ним. Мы встали самыми последними, судя по поведению остальных, будет не очень благоразумно поворачиваться к ним спиной в ближайшее время.
Полигон оказался в каких‑то пяти минутах от аудитории и представлял из себя вытянутый прямоугольником зал. В одном его узком конце находились мы, в другом же был огромный светящийся энергией экран. Рядом с ним маленькая фигурка профессора с взъерошенными волосами выглядела гротескно, но ни у кого на лице не появилось даже намека на улыбку. А когда он заговорил, появилось настойчивое желание спрятаться или, если не получится, выполнить любую его просьбу. Голос звучал жестко и, казалось, из него пропало все человеческое. Остался только металл.