Он застыл у края той самой плиты — лицом к метели, спиной ко мне. Я очень обрадовалась, тихонько подошла сзади, обвила его руками и… в ужасе отпрянула, почувствовав, что впереди кто-то есть. Они тут же резко развернулись — Славик и девушка, которая стояла перед ним и которую он обнимал за талию. Она презрительно хмыкнула, вонзив в меня темный, колючий, торжествующий взгляд. В груди будто чем-то резануло, а в голове вихрем пронеслось: «Так это правда?.. Настя… Анастасия… Боже мой, ведь это она написала письмо! И разрушила, отняла у меня счастье». Я подняла глаза на Славика. В висках стучало: «Как же ты мог, любимый?..» Но он даже не шагнул мне навстречу.
И тогда шагнула я. Как раненый зверь. Медленно, шатаясь, не сдерживая стонов от невыносимой боли, разрывавшей сердце. Ра-а-аз, два-а-а. Сквозь пелену слез я уже не видела ни Славика, ни Настю. Впереди было только бездонное синее-пресинее небо, на которое настырно падала непослушная белая завеса. Хотелось слиться с ним, погасить в этой снеговерти жгучую боль. Почему-то в памяти вдруг вспыхнула картинка, как Славик быстро кружился на дворовой качели, будто вдыхая свободу. И я сделала еще один шаг. К той самой карусели. Или… все-таки к небу?..
Дальше я ничего не помню. Очнулась совсем в другой реальности. Белые стены, больничный запах и бледное мамино лицо. Она плакала, склонившись надо мной, гладила мои волосы и жалобно причитала: «Доченька, Танечка моя, ты только живи, прошу тебя, все остальное неважно, главное — живи». Там, в палате, я тоже заревела. Когда захотела потянуться к маме, чтобы утешить ее, и поняла, что не могу шелохнуться: все тело было сковано какими-то конструкциями, на шее шина, левый локоть в гипсе, а ног я вообще не чувствовала — сквозь простыню они казались такими толстыми!
Потом были долгие, тягучие, мучительные дни в больнице. Операция, бесконечные уколы, капельницы, перевязки. И дикий стыд перед мамой, терпеливо менявшей из-под меня утки, спавшей ночами у моей койки на перекошенном стуле, смотревшей на меня такими теплыми, любящими глазами.
И вот наконец я дома, уже почти неделю. С коляски на кровать и обратно с трудом, но теперь перебираюсь сама. В школу мне больше не нужно. И во двор тоже.
31 декабря
Лежу в кровати и смотрю в окно, хотя отсюда из него видны лишь заснеженные ветки деревьев, на которые все падают и падают пушистые снежинки, искрящиеся в свете фонарей.
Через три часа куранты пробьют полночь, и я перешагну в 1993 год. Вернее, не перешагну, а перекачусь или переползу, ведь ног по-прежнему не ощущаю. И все же врачи говорят, что я родилась в рубашке, «удачно» упав в сугроб на выступе высотки двумя этажами ниже. Что ж, если бы не он, вряд ли бы сейчас я любовалась этим снегопадом, моим спасителем.
Прощай 92-й. Прощай, мой дневник. Больше мне нечего в тебя записывать.
***
…Холодно. Прячу нос под одеяло. Веки тяжелеют, я медленно погружаюсь в сон.
В полудреме слышу скрип входной двери, торопливые шаги. Наконец-то мама вернулась из магазина! Чувствую тепло ее ладони на своей руке, так ласково гладит меня, приятно… Стоп. Это не мамины пальцы!
Я резко просыпаюсь. И вздрагиваю от взгляда — виноватого, молящего, измученного. Смотрю в эти глаза и вижу синее-пресинее небо за снежной завесой, в которое шагнула тогда с высотки…
— Тань... Ты из-за меня? Из-за шуток моих дурацких?.. Сам себя ненавижу за это. Прости меня, пожалуйста! Прости, — шепчет он осипшим, дрожащим голосом. А за его спиной улыбается мама: «Доченька, этот молодой человек каждый день караулил меня у подъезда, умолял впустить к тебе. Ну и я сдалась. Скажи, мне так и называть его — Белым?..»
Конец