- Вот, граждане, до чего мы дошли на шестьдесят втором году советской власти! Обыска не можем провести без того, чтобы не натянуть на халабалу понятую! Глядите!
(Халабала, дорогие, это, как вы понимаете, член.)
Я согнулся, застонав, ибо не мог продохнуть ни глотка воздуха от удушливого приступа смеха. Вера, думая, что человека хватила кондрашка, взвыла на весь дом: "Ва-а-а!" - насмешив меня своей родственной истошно-стью еще больше. Физкультурник дернулся, вскочил с дивана, запрыгал вокруг меня, бормоча: "Дядьдавид... дядьдавид... дядьдавид", а дядя Давид и впрямь загибался, будучи некоторое время не в состоянии разрешиться спасительным смехом. Но я слышал, прекрасно слышал, как Гнойков сказал напарнику: "Косит, гадина! Чернуху разводит!" И я видел, как из Вовиного кабинета бочком, бочком, временно не имея возможности выпрямиться из-за особенности мужского устройства, выходит первый хмырина, и лицо у него багровое, растерянное до полной глупости, рубашка торчит из-за пояса, полноса в губной жемчужно-розовой Таськиной помаде. Я, согнутый, как от удара в печень, присел на диван и охал, унимая хохот, но можно ли было с ним справиться, когда следом за первым хмыриной из комнаты вышла Таська, и вид у нее был такой серьезный и задумчивый, словно за пару минут перед тем она пыталась не мужика при исполнении служебных обязанностей на себя бросить, а читала "Анну Каренину".
- Ну что, Давид Александрович, перестанете с ума сходить или вызвать "Скорую"? - мстительно спросил первый хмырина, которого, как вы, очевидно, заметили, я принципиально и из брезгливости не называю нигде по имени и отчеству. После этого вопроса с меня смех как рукой сняло.
- Смешного в вашем положении ничего нет, между прочим, вы ко всему еще и самогоноварением занимаетесь! Вы знаете, что за это судят?
- Судят за приготовление, а не за распитие, - сказал я, и тут с хмырины вмиг слетели выдержка и вежливость.
- Мы будем судить вас за варение самогона с целью дальнейшего использования. Я передам дело в милицию!
- Передавайте. Только не надо мне грозить. Я пуганый. Делайте свое дело. Квартиру толком обыскать не можете. Если ваши специалисты не соберут буфет обратно, я буду жаловаться в Организацию Объединенных Наций. - Я так и сказал для большего шухера и чтобы поразить этих незваных ищеек. - Карпов вас по головке не погладит.
- Молчи, идь?т, молчи, мое вечное горе, - зашипела Вера, и я пошел в сортир. Мне ужасно захотелось побыть в одиночестве. А телефон все звонил и звонил, пока кто-то не накрыл его ковриком. Тогда он стал звонить совсем глухо и не так трепал взвинченные нервы. В сортире я достал из старой заначки в стенном шкафчике махорку, газетку и спички. Свернул с аппетитом самокрутку и закурил, хотя бросил курить года три назад и не сделал с тех пор ни одной затяжки.
Я курил и прислушивался к своему сердцу: прошла в нем стонущая от дурных предчувствий боль или нет, кончается наконец-то что их вызывало или, наоборот, катавасии моей жизни только начинаются? Не очень что-то интересовало меня в тот момент, что же будет дальше. Я прислушивался к шагам шмонщиков, к их голосам и понимал по дурацким репликам, что дела их хреновы: не знают они, ничего не обнаружив при шмоне, как быть дальше со мною. Впрочем, я и сам не знал, как мне быть. Федора бы сюда, думал я, он бы подсказал, у него бы не заржавело!
- Ну что ты, Давид, засел там? - зло спросила меня Таська, дернув дверь сортира. - Повесился, что ли?
- Да, - отвечаю, - повесился. Сама знаешь отчего.
Я пропустил туда Таську вместо себя.
- Козел старый, - прошипела моя бедная соседка.
- Ланге, - сказал первый хмырина, когда я вошел в большую нашу комнату, - советую вам сразу же указать местонахождение самогонного аппарата и тем самым облегчить свое положение.
- Только не надо, - сказал я, - меня парить. Я пареный и к тому же бывалый разведчик. Пойдем дальше. Обыск кончен?
- Обыск кончен, но дело продолжается, - ответил хмырина.
- Какое дело? Конкретней! - сказал я.
- Он ни в каких делах не замешан, дорогой товарищ кагэбэ, - вмешалась Вера. - Он рабочий. Его весь город знает. Вы сами нашли в шкафу все его ордена.
- Однако ваш муж регулярно организует с провокационными целями группы рабочих, инженеров, техников и членов их семей для поездок в Москву под маской экскурсий. Думаете, это не стало известно где следует? Думаете, не узнали ваших лиц на злопыхательских фотографиях, отобранных у иностранных туристов в ГУМе? Узнали! Специально им позируете, Ланге? Для этого сколачиваете группы недовольных?
- Ах, вот как вы повертываете? - говорю. - Только не прите на буфет. Вы его сломали. Разговор с вами продолжать не желаю. Действия ваши считаю противозаконными. Пишите протокол обыска и покиньте наш дом. Иначе я сам позвоню вашему генералу и тоже сообщу куда следует.
- Куда? - поинтересовался хмырина.
- Пишите протокол, - сказал я. Мне было скучно и отвратительно беседовать с легавым, растерянным из-за полного непонимания, как ему быть дальше. - Пишите и выматывайтесь, дайте отдохнуть рабочему человеку.