Вывел меня тогда из бурных размышлений и терзаний раздраженный голос Гнойкова. Он орал в передней:
- Сказано или не сказано, что скоро он освободится?
Я бы, честное слово даю, расцеловал Гнойкова в его плюгавую, экземную рожу за то, что понял тогда: не возьмут они меня с собою на этот раз. Не возьмут. Что дальше будет, поживем - увидим, а сейчас не возьмут, уйдут, псы, оставят нас с Верой вдвоем, и я повинюсь перед ней за свое идиотство. Между прочим, я случайно обратил внимание на то, что физкультурник как-то вяло сник лицом и фигурой, прямо в тот же миг, когда я воспрянул духом от слов Гнойкова "скоро освободится!". Физкультурник вздохнул, подошел к окну и выглянул во двор из-за шторы. Он то и дело вздыхал, пытаясь освободиться от чего-то страшно тягостного, навалившегося на душу и не отпускавшего, несмотря на попытки отвлечься куревом, разговором со вторым хмыриной и дремотой.
- Водил бы, что ли, быстрей своим концом! - грубовато заторопила первого хмырину Таська. - Надоело. Спать пора, а мы еще не жрамши!
- Я здесь не на прогулке, - сказал Скобликов, - а вы выполняйте свой гражданский долг. Не каждый день ведь это случается.
- Не каждый, - сказала Таська с большим намеком, отчего Скобликов неожиданно заторопился и вежливо предложил мне ознакомиться с протоколом.
- Куда ты все спешишь? - тоскливо и ненавистно сказал своей бабе физкультурник.
- Жить спешу! Жить! Сонная твоя харя! - взвизгнула Таська.
- Не отвлекайтесь, товарищи понятые. Скоро вы будете предоставлены самим себе, - пообещал первый хмырина, а физкультурник сжался, словно от озноба, в углу дивана, и лицо его стало отсутствующим и опустошенным.
Плохо опохмелился, решил я и взялся за чтение. Читаю... "В соответствии... квартире Ланге... присутствии понятых... в том, что найдены материалы... амбарная книга... клеветнически порочащие советскую действительность... внутреннюю и внешнюю... искажающие верный курс... грубые выпады в адрес руководителей партии и правительства... начинающаяся со слов: "В чем сущность патологического нежелания выживших из ума политиков спуститься с вершины власти?" Кончающаяся словами..."
Представьте себе, дорогие, последняя моя запись в амбарной книге была та, которую я выше процитировал вам слово в слово, запись высказывания Федора о языке.
Я не спеша подписал протокол.
- Да-а-а, - протянула с большим удивлением Таська. - Наговорил ты на старости лет на свою голову. Дурак... Лучше бы мужским делом занимался, чем антимонией всякой. Говно у нас с тобой мужья, Вера! Где тут отметиться? зло спросила Таська.
- Надеюсь, вы не будете рассказывать на всех перекрестках обо всем, что было?
- А че было-то? А че было-то? - снова с намеком затараторила Таська, нарочно вводя в краску соблазненного чина. - Кабы было, а то не было. Бывайте.
Гнойков закрыл за ней дверь. После Таськи расписался, не глядя на меня, но, видимо, буйно в душе торжествуя, сосед-стукач. И не держал я в те минуты почему-то зла ни на шмонщиков, ни на него, ни на Таську. А физкультурник расписался, не читая. Судя по тупому, но бегающему взгляду пустых глаз, он был где-то далеко от нас и моих дел, наедине с какой-то своей не дававшей ему покоя тягостью.
- Спасибо. Можете идти. Рассчитываем на вашу сдержанность, - сказал ему Скобликов.
- Заяц трепаться не любит, - уныло сказал физкультурник. - Я тут задержусь. Поговорить вот с Давидом надо.
- Не до тебя мне, Альберт. Иди домой. Не до тебя, - сказал я, и он нехотя ушел. Впечатление было такое, что он прямо подтаскивал себя к двери. Ушел.
- Распишитесь, Ланге, о невыезде. Я расписался в какой-то бумажке.
- Советую вам подумать до вызова обо всем. И все учесть. Я ведь догадываюсь, кто автор всей этой вражеской философии. Сваливать на уехавших в Израиль диссидентов не советую. Не пройдет. Мы не маленькие. До свидания.
- Проводи их, - сказал я Вере.
Они ушли наконец.
- Вот какая карусель, - сказал я виновато, как всегда в таких случаях побаиваясь смотреть в глаза жены.
Она ответила:
- Что теперь будет? - но в голосе ее был не страх, а готовность ко всему, что ни пошлет нам судьба, не упрек, а поддержка.
Когда я, тяжело вздохнув, поднял глаза, я увидел молча стоявшего на пороге Федора. Из-за его спины выглядывали низкорослый Савинков, Мурашов, Половинкин - мои товарищи по цеху, ушедшие недавно на пенсию.
- Они копают под меня, - сказал я.
- Почему шмон? Что они искали? - спросил Федор, брезгливо осматриваясь.
- Бриллианты прабабушки, - шутливо сказал я и кивнул на славные останки ее буфета.
- Оборзели! - возмутился Савинков, у которого в шестьдесят восьмом году из Чехо-словакии убежал в Австрию сын, офицер-танкист. - Оборзели! Ты-то тут при чем?
- Без пяти минут Герой Труда, - добавил Мурашов.
- Внес в протокол, что буфет сломали? - спросил Федор.
- Братцы! - воскликнул я тогда. - Плевать на буфет! Пускай они сходят с ума, как хотят, а мы... Мы сейчас отметим бесславный конец моей рабочей карьеры! Нечего откладывать на завтра то, чего не сделал, пока еще тебя не посадили! - Я говорил весело и снял напряг момента. - Звоните всем! Мы с Верой займемся столом! Всем звоните!
Я выбежал в кухню, потому что испугался истерического веселья и радости, и почувствовал, как задрожал мой голос, как начало меня пьянить без вина избавление от гэбэшников и счастье быть свободным, пусть временно, пусть перед черт знает чем, и видеть в эту минуту своего друга Федора и цеховых старых приятелей... Боже мой! Как мало, оказывается, надо для счастья, которое по жадности и неразумию кажется нам кратковременным, но которого вполне может хватить на всю жизнь при нашей благодарной памятливости! Я вам уже о ней говорил, дорогие. Разве не было у меня раньше таких минут? Были! И немало! От чего только не берег меня Господь! Ужас охватывает от являющихся воображению моментов смертельной опасности и преддверий всевозможных бед, я не преувеличиваю - ужас, разрешающийся удивлением перед чудом спасения и всего, чего исключительно с Божьей помощью ты избегал и вот сегодня избег снова. Так почему же меркнут постепенно в душе память о счастливом избавлении и безумная радость, казавшаяся бесконечной? Может быть, следует поступать более мудро и менее восторженно, когда отдаешься всем своим существом прихлынувшей к сердцу горячей волне благодарной радости, с тем чтобы, так сказать, попытаться растянуть ее запас подольше, обращаясь к ней лишь в крайних, почти невыносимых случаях придавленности удушливой скукой дней, и являть тогда людям, удивленным твоей душевной неприхотливостью и светом смирения, лучащимся из твоих глаз, пример блаженного счастливца?