Было такое время, когда талант не являлся главным критерием для поступления в Союз писателей. Вот и напринимали! Честным, принципиальным, талантливым писателям в Ленинграде и Москве унизительно быть в одном Союзе с такими, как Владимир Конторкин, Саша Сорочкин, Яков Золотов, Додик и Тодик. Да разве всех перечислишь? И эта армада заслоняет собой все истинно талантливое. Перед читателями-то не заслонишь, ведь на поверку все эти дельцы — голые короли, но внутри Союза писателей они сила. И бороться с ними нет никакой возможности. Вот почему покровители и руководители дельцов от литературы Осип Осинский, Ефим Беленький, Тарсан Тарасов и творят, что хотят, в Союзе. У них — голоса на выборах, у них — армия единомышленников, которая выдается за коллектив. Они диктуют издателям, что и кого издавать, кого выдвигать на премии, кому посмертно устанавливать мемориальные доски, кому предоставить право издания собраний сочинений, даже кому продать автомашину...
На трибуну чуть ли не вприпрыжку поднялся Саша Сорочкин, тоже штатный оратор. У этого юркого типчика нет вальяжной напускной солидности Конторкина, таких в блатном мире называют «шестерками». И «шестерит» Саша вокруг Осинского, Беленького, Тарасова. «Ну, сейчас начнет петь дифирамбы своим...» — подумал я. — Для этого его и «запускают»! И действительно, потрепавшись о «великих» и знаменательных переменах в стране, Саша стал поднимать на щит новую пьесу Осипа Осинского, упрекнул критиков, что они еще не написали обстоятельной статьи об этом ярчайшем явлении в советской драматургии последних лет, вспомнил Ефима Беленького, Ефрема Латинского, Кремния Бородулина, братьев Тодика Минского и Додика Киевского...
2
Не успел Сорочкин сойти с трибуны, как из зала послышался зычный голос:
— Прошу слова!
Председатель собрания критик Терентий Окаемов сделал вид, что ничего не слышит, и объявил, что сейчас выступит Кремний Бородулин.
Опередив объявленного оратора, к президиуму выскочил рыжеволосый мужчина с хмурым лицом и, перекрывая шум в зале, заявил:
— Я уже на третьем собрании прошу слова, но мне почему-то не дают! Прошу, товарищи, разрешить мне выступить!
— Сядьте на место, — урезонивал незапланированного оратора невысокий юркий седовласый председатель. — Если каждый будет нарушать ход собрания...
— Пусть говорит! — перекрывая шум в зале хрипловатым баритоном, прокричал явно нетрезвый Михаил Дедкин. — Жалко вам, что ли? Может, посмеемся, Хлыстов — юморист!
Кремний Бородулин остановился рядом с мужчиной, снизу вверх окинул того взглядом своих выпуклых светло-голубоватых холодных глаз и хрипло заявил:
— Я уступаю свою очередь... — он выразительно уставился на самозванца.
— Поэт-сатирик Игорь Хлыстов, — громко сказал тот.
— ...Игорю Хлыстову — поэту-сатирику, — под общий смех в зале закончил Бородулин и отправился на свое место. Этот любил скандалы и, видно, решил посмотреть, что же будет?..
Поэт-сатирик энергично поднялся на сцену, встал за трибуну. Он был высок, широкоплеч, длинные рыжие волосы спускались ему чуть ли не на плечи. Говорил он тоже без бумажки. Напомнив, что со времен Зощенко сатира и юмор были у нас в загоне, только сейчас этому замечательному жанру вроде бы стали, наконец, уделять внимание...
— А «Вокруг смеха» Александра Иванова? — выкрикнул из зала Додик Киевский.
— А Райкин, Хазанов? — эхом вторил брату Тодик Минский.
— Какой это юмор! — отмахнулся Хлыстов. — Одесские анекдоты...
Если мне после выступлений Конторкина и Сорочкина хотелось уйти, то Игоря Хлыстова я прослушал с удовольствием, чего не могу сказать про председателя собрания Терентия Окаемова, тот морщился, выразительно поглядывал на часы и еще на кого-то в зале, скорее всего, на представителя райкома партии, сидящего где-то впереди. Окаемову явно не нравилось выступление поэта-сатирика. А тот говорил интересные вещи, в пух и прах разбил «дешевые», как он выразился, выступления Конторкина и Сорочкина, выразил удивление, что подбор названных ими имен литераторов слишком уж тенденциозный. Почему не названы крупнейшие талантливые писатели Ленинграда, на чьих именах держится наша литература? Заговорил о групповщине, существующей в Союзе писателей, но тут в зале поднялся шум, задвигали стульями, раздался смех, отдельные выкрики, мол, хватит, надоело... Но Хлыстова оказалось не так-то просто сбить с толку. Он, стоически перекрывая шум, продолжал свое неординарное выступление. Нашлись в зале люди, которые зашикали на крикунов и шаркунов. Хлыстов в какой-то мере выразил и мои мысли и чувства, заявив, что ленинградский Союз писателей плетется в хвосте перестройки, да и московский, мол, недалеко от нас ушел, потому что зажравшиеся литературные чиновники по-прежнему держатся за свои кресла, а у рядовых писателей не хватает влияния и сил, чтобы их оторвать от «кормушек», к которым они, как пиявки, присосались... Сказал Хлыстов и о том, что многие годы ленинградские журналы печатали серые, скучные повести и романы никому не известных литераторов, которые никто не читал, а авторы сполна получали гонорары и плевать хотели на читателей. Некоторых даже на премии выдвигали — пора, дескать, оценивать писателей не по тенденциозным статьям критиков-подхалимов, а по «Гамбургскому счету». Ведь мы все знаем, кто есть кто и кто чего в литературе стоит. Знают это и наши читатели, которые гоняются за книгами как раз замалчиваемых годами писателей, а вот критика делает вид, что только она знает и определяет, кто талантлив, а кто нет...