Когда-то и я поднимался на эту вишневого цвета трибуну и бросал в переполненный зал разоблачительные слова, но зал не понимал меня, вернее, не хотел понимать, потому что в зале большинство было тех, кого я как раз и обвинял в групповщине... Ну, а кому понравится слышать про себя нелестное? То же самое случилось и с Хлыстовым! Его со смехом и насмешливыми репликами проводили с трибуны. И никто рук для пожатия к нему не тянул...
Вслед за Хлыстовым выступил Кремний Бородулин и обрушился на него с гневными словами. Мол, обвинения молодого поэта-сатирика — он, Бородулин, до сегодняшнего дня никогда не слышал о нем, — бездоказательны. Никакой групповщины не существует в Союзе... Но тут даже его единомышленники не выдержали и рассмеялись.
А потом он понес такое, что я только диву давался: не раз слышал от Кремния, что некоторых русских писателей групповщина затирает в Ленинграде, худо де им живется, мало издают, в журналах не печатают, газеты их замалчивают, а тут стал распространяться, что ленинградская писательская организация дала стране много талантливых имен, назвал Осинского, Тарасова, Борового, Латинского... Как раз всех тех, кого за столом в кафе нещадно ругал и называл графоманами... А под конец договорился до того, что русская литература существовала лишь до революции, а после 1917 года у нас — советская литература!..
Его проводили бурными аплодисментами. Забегая вперед, скажу, что этому «перевертышу» сделали рекламу в печати, выдвинули на какую-то премию — в общем, Кремния купили с потрохами, как впоследствии, со скрытой завистью выразился Мишка Китаец... Этот тоже всегда готов был продаться, да вот беда — недорого стоил!..
3
Уйдя с собрания, я с удовольствием подумал, что, слава Богу, появились у нас смелые люди, которые высказывают с трибуны то, что они думают. Не поднялся на трибуну и я, хотя и подмывало. Я и минуты не сомневался, что мне не дадут договорить до конца: поднимется шум, задвигаются кресла, кто-то будет смеяться, кто-то демонстративно встанет и выйдет из зала. Наверное, я не такой закаленный человек, как Хлыстов, — меня все это с толку сбивает, я теряюсь и начинаю путаться, терять нить мысли... И еще одно я усвоил твердо: пока в зале будет большинство сторонников Осипа Осинского и Ефима Беленького, мои слова — это горох в стену!..
Все эти мысли прокручивались в моей голове, пока я шагал по шумному Литейному проспекту. Ленинградская зима снова выдала очередной сюрприз: после обильного снегопада и нескольких дней прихватывающего морозца на город обрушилась оттепель, да такая, что за два-три дня весь снег растаял, с тротуаров пополз лед, сосульки загремели вниз, с крыш текло, как в проливной осенний дождь. Четвертый день на улице шесть — восемь градусов выше нуля. И это в самом конце декабря! Дворники чуть свет долбят ломами остатки льда на тротуарах, но все равно скользко, как на катке. Держись подальше от крыш — не дай Бог, на голову свалится огромная желтая сосулька!
Скользить по тротуару было неудобно и рискованно — того и гляди растянешься на будто облизанном льду. Благоразумие подсказывало, что следует сесть в троллейбус и доехать до дома, но я упорно шагал по самой кромке скользкого, мокрого тротуара. Хватаясь растопыренными руками за воздух и мелко семеня, навстречу мне скользили прохожие. Я не устаю поражаться количеству прохожих в больших городах! Рабочий день, а на улицах десятки тысяч людей самого различного возраста. Неужели так ослабла дисциплина в учреждениях, что можно в любое время дня уйти из конторы по своим делам? От станка или электронного пульта на заводе не уйдешь, вот из-за письменного стола легко улизнуть. Уж не в том ли секрет, что слишком много у нас бюрократических учреждений, где людям просто-напросто нечего делать? Вот они и убивают время, рыская по магазинам. Днем и в кинотеатр не просто попасть, особенно если идет хороший фильм. Перенасыщенный бюрократическими учреждениями город, пожалуй, автоматически выплескивает на улицы как балласт лишних служащих, чтобы они другим не мешали работать...