— Не надо слов, милый.
Света Бойцова не любила, чтобы я раздевал ее, отталкивала мои нетерпеливые руки, бормоча, мол, пусти, я сама... Ирина покорно ждала, пока я стащил с нее узкий шерстяной свитер, потом неумело расстегнул не сразу обнаруженную молнию на юбке. Чуть приподнялась, когда я стал снимать ее через голову. Движения мои стали торопливыми, я долго не мог расстегнуть крючки кружевного черного бюстгальтера, едва вместившего в свои жестковатые чаши груди. Ее тело было ослепительно-белым. Видно, этим летом ни один луч солнца не коснулся его. Пока я раздевал ее, слушая гулкие удары теперь уже собственного сердца, Ирина пристально смотрела мне в глаза, будто хотела загипнотизировать или прочесть все мои мысли. Это смущало меня, хотелось легонько повернуть ее голову чуть в сторону. В расширившихся и округлившихся глазах ее появилась легкая муть, дымка. Так на чистое, безоблачное небо вдруг набегает сиреневая пелена. Теперь она уже сама нетерпеливо помогала мне снять с нее последнее, что еще оставалось на ней.
Она полулежала на диване, глаза ее прижмурились, розовый рот приоткрылся, а я, как зачарованный, смотрел на нее. И перед моим мысленным взором проносились полотна великих художников, изображавших обнаженную женщину. Она походила на одну из трех граций, только не Ботичелли, а скорее Рафаэля, в ней было что-то и от Венеры Джорджоне, взгляд ее, устремленный как бы внутрь самой себя, и выражение напряженного лица напомнили портрет золотоволосой Исабель Кобос да Порсель, написанный Гойей. Правда, рот у Ирины гораздо меньше. На память даже всплыла картина Ренуара «Обнаженная», но я отверг сходство парижской натурщицы с Ириной. В ренуаровской картине было что-то рубенсовское, а уж Ирина никак не походила на женщин рубенсовского типа. Скорее на гречанку или римлянку, изваянных великими скульпторами прошлого.
— У тебя какой-то странный взгляд, — все тем же глуховатым с хрипотцой голосом произнесла Ирина. — Ты смотришь на меня, а думаешь...
— Я сравнил тебя с Венерой великого Джорджоне.
— Толстая такая, лежит с закрытыми глазами?
— Она прекрасна, — сказал я.
— Андрей... — чуть слышно сказала она. — К черту художников... Иди ко мне!
У меня все пело внутри от счастья.
Как и у всякого человека, у меня были счастливые мгновения. Не так уж и много, но были. Память о них осталась, а вот осязаемого ощущения нет. Счастье не ощущаешь, оно входит в тебя, как воздух в легкие, обволакивает всего, как ласковая морская вода в жаркий день. Когда ты счастлив, кажется, можешь забраться на скалу, раскинуть руки и полететь... Нечто подобное я испытывал сейчас в близости с Ириной. Мне все нравилось в ней: затуманившиеся неподдельной страстью глаза, порывистое дыхание, мелодичный, как звук далекого колокола, стон. От кого-то я слышал, что лишь в минуты страсти открывается истинное лицо женщины. Лицо Ирины Ветровой было прекрасным. Она брала от тебя все, но не меньше и отдавала. Это была опять новая, незнакомая Ирина, сейчас даже смешно было подумать, что когда-то она была, как сонная муха, ко всему безразличная, глухая к чувствам, нежным словам. Вообще-то, я не умел произносить эти нежные слова женщине, я старался, чтобы она просто почувствовала мою нежность, восхищение ею. Я молчал, и она молчала. Я не считаю словами те возгласы, которые вырывались у нее да, наверное, и у меня.
Ирина была настоящей женщиной, и она почувствовала все то, что я ей «сказал» молча. Почувствовала и ответила мне тем же. А я снова открыл для себя новый мир. Наверное, такими же открытиями были для меня Лия — моя первая жена, потом Светлана. Но где они? Какие-то призрачные тени, персонажи из немого кино — двигаются, суетятся, а голосов не слышно. Нет, я сейчас вспомнил про них без всякой злости. Ирина Ветрова вернула мне веру в Женщину. Все мои муки и страдания показались мне никчемными по сравнению с тем счастьем, которое мне подарила Ирина. Казалось, что мы несемся в вечность, пронизывая пространство и время, как это делают невидимые микрочастицы нейтрино.
Ее голова придавила мою руку выше локтя. Это была приятная тяжесть. Смотрела она в потолок. Я давно не делал ремонт — все это довольно сложно в наше время, — и трещины тянулись по всему периметру комнаты, кое-где на стыках железобетонных плит штукатурка и побелка отслоились, и когда девчонка начинала прыгать на пол со стула, белые хлопья падали на мебель, ковер. Но сегодня на удивление тихо, наверное, сам Господь Бог послал нам с Ириной эту благословенную тишину. Даже сосед Сережа за стеной не разучивал новые пассажи на пианино. Ее волосы щекотали мою грудь, длинные черные ресницы иногда опускались, будто она засыпала, но тут же снова стремительно взлетали вверх. Глаза были безмятежно синие. Я и не заметил, как произнес вслух то, о чем только что думал: