Девочка вскинулась и распахнула глаза. Крик еще висел в воздухе, такой отчетливый, что, казалось, его можно было увидеть и даже пощупать.
Что это? Она не понимала. Что это было? Как это могло быть?
Опять потекла беседа двух стариков, но теперь в нее вплетались негромкие, уверенные фразы Хайница. Его словно спрашивали о чем-то, а он отвечал.
И вдруг - снова крик. На этот раз громче, дольше, протяжнее... Крик, от которого напряглись барабанные перепонки. От которого перехватило дыхание, и Яна забилась в своей клетке, ломая белые перья, беззвучно воя и царапая ногтями щеки.
И сердце - крошечное сердце размером с Янин кулачок - дернулось и тоже забилось в своей клетке, мягко пружиня о ребра. Оно колотилось с криком в унисон.
Он звучал, как музыка, этот вопль, но музыка отчаянная, дикая и страстная. Он длился, как паровозный гудок. Он звенел, как писк гигантского комара - тонкий, невообразимо тонкий, проникающий под кожу. Он сверкал, как паутинка в солнечном луче, как волосок, как иголочка инея на газоне. Его слышали только чистые сердцем. Голос тростниковой дудочки, сделанной руками Вечного Ребенка.
Лиза носилась вокруг лавочки и по дорожкам, размахивая длинной березовой хворостинкой и нарочно наступая в лужи. То ныряла за карусель, то выскакивала оттуда, вся перепачканная с головы до ног, с мокрым подолом и в рыжих от песка колготках. Пару раз вляпалась в раскисший газон.
- Лиза, ты промочила ноги, - безнадежно сказала Сара. - Пойдем домой, а то заболеешь.
Сказала ли? А может, прошептала, а то и просто открыла рот и бесполезно напрягла голосовые связки? Сестренка продолжала скакать, как ни в чем не бывало, делая вид, что ничего не слышала. Должно быть, и правда, не слыхала. А как проверить?
Уши как будто залиты воском и сверху наглухо зашпаклеваны. Мир словно превратился в телевизор с выключенным звуком. Картинки, картинки... бесконечные, текучие, броские и немые, лишенные ритма, музыки и смысла. Попробуй, разбери, что они значат.
Лиза, чумазая и веселая, скользит в резиновых сапожках, как на коньках. Разбегается - и долго едет по воде и палым листьям, и кричит на бегу. Что ей нужно? Хочет ли она пить? Просится в туалет? Желает покататься на карусели? Дразнится? А вдруг она замерзла или, наоборот, вспотела и спрашивает: «Можно, я сниму куртку?»
«А можно, я еще погуляю?»
«А можно, я покормлю лошадку песком?»
«А можно, я постираю в луже платочек?»
«А можно я поиграю во-о-он с тем большим мальчиком? Вон с тем, что кидает ножик о ствол?»
«Сара, а можно...?»
«А можно...?»
Сара устала догадываться. Вот, если бы Лизу и всех прочих снабдить субтитрами, как в фильме для глухих. Говорит человек, а внизу, бегущей строкой, появляются сказанные им фразы. Какой легкой и понятной стала бы жизнь!
А мальчик, тем временем, прекратил кидать ножом в дерево, со скучающим видом прошелся туда-сюда по дорожке и плюхнулся на скамейку рядом с Сарой. На девочку он лишь взглянул мельком, и светлая улыбка тронула его губы. Точно бледное ноябрьское солнце вынырнуло на минутку из дымчатой глубины туч.
Смешно жмурясь, он вытянул ноги в розовых девчачьих ботиках и, запустив руку в карман, извлек оттуда нечто продолговатое. Саре сперва почудилось - свернутый трубочкой бумажный листок, но присмотревшись к странному предмету, она поняла, что это - тростниковая свирелька. Настоящая, как на картинке. Тонкая и золотистая, с дырочками по бокам. Из книжек девочка знала, что у тростниковых дудочек - чудный голос, медовый, нежный, мелодичный. Жаль, что она не может его послушать. Вот если бы раньше, до болезни... Она бы обязательно попросила мальчишку сыграть.
А тот обернулся к соседке и с улыбкой заговорил. Сара мотнула головой и показала на свои уши. Но мальчика это как будто не смутило. Он продолжал разглагольствовать, помахивая свиристелкой, как дирижерской палочкой. От изящных, ритмичных движений ускорялось биение сердца, и кровь разгонялась, точно бегущий с горы ручей. Все быстрее, стремительнее, жарче... Вверх - к лицу, разгорячила щеки. И вниз - водопадом, обрушилась с ревом и плеском. Словно и не было восковых пробок в ушах. Наружный мир оставался нем, но внутренний наполнился шумом.
Конечно, Сара не слышала, что говорит мальчик, но слова его каким-то образом проникали в ее мысли.
«Ты думаешь, что потеряла слух из-за скарлатины? Но это не правда. От скарлатины не глохнут. Ерунда это, взрослые бредни. Взрослым удобно во всем обвинить болезнь. А глохнут от равнодушия близких, отчаяния, бессилия. Помнишь, как лежала в кроватке, а на кухне ссорились твои родители? Они кричали друг на друга и не давали тебе уснуть. Тебе было плохо. Ты горела, как в огне, и беззвучно плакала, потому что хотела успокоить их, сказать, как сильно любишь обоих, но боялась встать и пройти в темноте по холодному коридору. И тогда ты пожелала себе оглохнуть, чтобы ничего не слышать. Помнишь? Ну, так и что? Разве это скарлатина? Послушай мою дудочку, Сара. Послушай, она расскажет тебе...»